Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 17

— Очевидный просчет в термодинамике, Андрей Петрович, — произнес Лебедев, вытирая руки куском ветоши. В его голосе не было злорадства, только сухой анализ. — Мы пустили воду последовательно. Она омывает первый цилиндр, забирает весь жар, и ко второму котлу приходит уже в состоянии кипятка. Дальний горшок постоянно работает на пределе расплавления.

— И что предлагаешь? — я сплюнул горькую слюну, разглядывая парующую трубку.

— Параллельный контур. Врежем тройник сразу после помпы. Разобьем поток надвое, чтобы каждый цилиндр получал независимую порцию холодной жидкости из радиатора. Делов на полдня для вашего кузнеца.

Мы переделали схему на следующее же утро. Архип выковал латунный распределитель, Мирон нарезал резьбу, и после запуска температура обоих котлов выровнялась, словно по волшебству.

Но тайга не собиралась сдаваться так легко. На пятый день беспрерывных заездов в коробке передач зародился мерзкий, высокочастотный гул. Сначала он походил на комариный писк, затем перерос в вой, от которого начинали ныть зубные нервы. Механизм передачи грелся так, что от металлического корпуса прикуривать можно было.

Мы вкатили машину в цех. Мирон скинул верхнюю крышку коробки и грязно, с искренним чувством выругался.

— Зубья жрет! — молодой мастер яростно швырнул ключ на верстак. Ключ со звоном отскочил в кучу металлической стружки. — Я же их напильником выводил, миллиметр к миллиметру ловил! А тут борозда пошла.

К верстаку неспешно подошел Волков. Артиллерист посмотрел на изуродованные шестерни, достал из кармана деревянный футляр и извлек оттуда новенькие, сверкающие сталью штангенциркули и калибры собственного изготовления.

— Миллиметр, Мирон Ефимович, для таких скоростей — это пропасть, — Волков приложил щуп к уцелевшему зубу. — У вас шаг плавает. Глазомер хороший, но под нагрузкой из-за этих микроскопических неровностей шестерни начинают драться друг с другом. Трение съедает энергию и превращает ее в тепло. Перенарезай. Только теперь по моим лекалам. До сотой доли дюйма.

Мирон скрипнул зубами, но перечить не стал. Он загнал бронзовые болванки в станок, и следующие трое суток мастерская оглашалась пронзительным визгом фрезы. С доработками Волкова коробка собралась плотно. Гул исчез, сменившись солидным, почти незаметным рокотом гладкого зацепления.

Следующей сдалась топливная аппаратура. Мотор внезапно потерял тягу, задергался в конвульсиях и заглох посреди огромной поляны. Я минут десять дергал пусковой рычаг, пока не психанул. Сдернул топливную трубку — сухо.

Северцев, которого мы притащили на место конфуза, брезгливо поковырялся в войлочном фильтре тонкой очистки. Кусок материала превратился в плотный угольный кирпич.

— Вы, Андрей Петрович, заливаете в этот великолепный механизм откровенные помои, — химик поправил очки, демонстрируя мне черную пробку грязи. — Я же объяснял! В нашей солярке, выгнанной на кустарном кубе, плавает мелкая взвесь. Она забивает поры войлока намертво. Двадцать часов хода — и система непроходима.

— И как нам эту грязь ловить? — спросил я, скрестив руки на груди.

— Двойным барьером, — отрезал Северцев. — Грубую очистку поставим прямо на выходе с перегонного куба. Мелкую сетку и льняную ткань. Пусть там задерживаются парафины. А перед самым насосом оставим войлок. Ему достанется только тонкая работа.

Я смотрел на стоящих вокруг меня людей и внезапно осознал, что происходит. В этот самый момент на грязном земляном полу формировался идеальный конвейер инженерной мысли. Возникала поломка. Саша Раевский педантично фиксировал симптомы в журнал. Лебедев анализировал физику процесса и выдавал концепцию решения. Мирон адаптировал идею под наши скромные станки, а Архип превращал это в звонкий металл. Механизм работал безукоризненно.

К середине июля Зверь преобразился. Двигатель стабильно молотил по шесть часов кряду без малейших признаков перебоев. Расход горючего застыл на отметке в двенадцать литров за час под полной нагрузкой. По моим прикидкам, два котла выдавали сейчас около пятнадцати уверенных лошадиных сил, и эта мощь не знала усталости.

«Ерофеич» разменял двести верст пробега. Двести верст по буеракам, пням и сухим руслам рек без единой остановки на экстренный ремонт. Еще зимой подобный марш-бросок считался бы самоубийственным подвигом.

Сенька, наш бывший кочегар, сидел на сиденье водителя, вальяжно закинув ногу на рычаг. Парень преобразился. Ему больше не требовалось махать пудовой лопатой, закидывая влажный уголь в ненасытную топку, и следить за уровнем воды, рискуя взлететь на воздух от взрыва пара. Я потратил ровно неделю, чтобы вдолбить в его голову три новых правила: следи за давлением масла, держи температуру по манометру и не перекручивай обороты. Сенька освоился мгновенно.

Мы выскочили на ровный, укатанный участок тракта. Сенька толкнул рычаг от себя. Гусеницы взвизгнули, дизель рявкнул, и вездеход рванул вперед с такой прытью, что меня вжало в деревянную спинку скамьи. Без массивного котла с кипятком и тендера с углем машина сбросила полторы тонны лишнего жира. Скорость выросла кратно. Мы летели по дороге так же быстро, как мчится галопом хорошая верховая лошадь, только под нами гудела сталь.

Я смотрел на мелькающие стволы деревьев и понимал одну простую, пугающую вещь. Это был не просто тягач. Это была абсолютная стратегическая единица. Автономная, не зависящая от фуража и дров армейская колесница. Никто на планете сейчас не обладал подобной мобильностью.

Вечером в конторе Аня пододвинула ко мне пухлую тетрадь по экономике прииска. Ее глаза победно блестели в свете керосиновой лампы.

— Смотри на итоговые цифры, Андрей, — она постучала карандашом по колонке расчетов. — Пробег в одну версту на солярке обходится артели ровно в три раза дешевле, чем на угле. И эта пропасть будет только расти. Нефть мы берем из собственных тепляков на болоте. Она для нас практически бесплатна. А уголь надо либо покупать у соседних заводчиков и оплачивать подводы для его доставки либо добывать у вогулов.

Я удовлетворенно кивнул.

Лебедев зашел в контору без стука. Инженер бросил на мой стол измазанные сажей перчатки и устало потер лицо.

— Я осмотрел цилиндры после тех двухсот верст, — произнес он, присаживаясь на край скамьи. — Похвально. Кольца от вашего Кузьмича — это лучшее литье, что я вообще когда-либо щупал за пределами Англии. Сам блок грубоват, без изысков, фаски сняты топорно, но он честный. Металл держит удар. Но есть одна гигантская проблема.

Он наклонился вперед, глядя на меня исподлобья.

— Система впуска. Она открыта всем ветрам. Мы ездили по сухой грунтовке, Андрей Петрович. Воздух сосет прямо с пылью. Эта мелкая каменная крошка летит в цилиндры и работает как абразив. Еще пара сотен таких верст, и песок сожрет зеркало гильзы до неприличных задиров. Нам нужен фильтр на воздухозаборник. Срочно.

Я придвинул чистый лист бумаги и уголек.

— Значит сделаем, — я начал быстро набрасывать схему. — Сухая сетка пыль не удержит. Нужна жидкость. Склепаем короб, на дно нальем масло из нефти. Воздух пустим через патрубок так, чтобы поток делал резкий разворот прямо над масляной лужей. Вся пыль и песок по инерции влетят в масло и осядут на дне. А в цилиндры пойдет чистый, умытый кислород.

Архип собрал эту жестяную конструкцию за два часа. После установки масляного фильтра звук впуска стал более глухим, но проблема грязного воздуха исчезла навсегда.

К концу августа я окончательно принял решение. Паровая эпоха для наших мобильных машин подошла к логическому завершению. Я собрал Черепановых в конторе и озвучил приказ: все строящиеся рамы вездеходов отныне переводятся исключительно на дизельную тягу.

Мирон стоял у кульмана, вооружившись линейкой. Его глаза горели лихорадочным предвкушением. Он уже наносил на ватман контуры нового, серийного мотора. Мы избавлялись от лишних сложных изгибов. Блок стал проще для отливки, детали максимально унифицировались. Этот чертеж создавался с прицелом на массовое производство. Скоро невьянские мастера начнут клепать эти агрегаты десятками, и тогда наш стальной ход по Уралу будет уже не остановить.