Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 15

— Бюрократия — тоже оружие, Ермолай, — произнесла она с серьезным лицом, поправляя выбившуюся из прически прядь. — Здесь полные бухгалтерские гроссбухи, пустые бланки казенных подрядов и инструкции по межеванию участков. А в этом конверте — рекомендательное письмо от Степана. Там стоят такие печати, что любой уездный писарь должен будет упасть в обморок и выдать вам бумаги на землю за пять минут. С чиновниками не дерись, бей их параграфами.

Пока суетились с погрузкой, я наблюдал краем глаза за Игнатом. Унтер, который оставался держать оборону прииска, методично обходил строй артельщиков. Он останавливался перед каждым, крепко жал руку и, наклонившись к самому уху парня, быстро говорил пару фраз. Я не слышал слов за шипением прогреваемых котлов вездеходов, но позже Ермолай признался мне. Ветеран повторял каждому всего одно напутствие: «Вернись живым — это приказ».

Когда давление пара в манометрах достигло рабочей отметки, я шагнул на небольшое возвышение перед шеренгами. Время речей прошло.

— Вы знаете, что делать, мужики, — я обвел их взглядом, не пытаясь давить из себя лишние эмоции. Мой голос звучал сухо. — Вы знаете, как это делать. Если встретите то, к чему я вас не готовил — я уверен вы со всем справитесь и разберетесь. Главное — держитесь вместе и помогайте друг другу. Удачи вам на тех камнях.

Пять машин взревели одновременно. Густой белый пар вырвался из перепускных клапанов, смешиваясь с серым дымом топок. Гусеницы с мерзким металлическим лязгом впились в раскисшую глину заднего двора. Головной вездеход медленно, с натужным постоянством двинулся в сторону открытых деревянных ворот, прокладывая колею.

Пехота капитана Савинова взяла караул на плечо и двинулась маршем вдоль обочин. Егеря моментально рассыпались по флангам, беря колонну в грамотные клещи боевого охранения. Смотреть на это сплетение старой армейской выучки и стальных урчащих монстров было жутковато. Маленькая, но чудовищно эффективная армия уходила прорубать окно в сибирские недра.

Я стоял у покосившегося заборчика, не двигаясь с места, пока квадратный силуэт последнего вездехода окончательно не скрылся за густой стеной вековых сосен. Шум моторов постепенно стих, уступив место привычному лесному гомону. В горле пульсировал неприятный, колючий спазм. Рациональная часть мозга понимала, что экспедиция подготовлена безупречно. Но та часть, которая успела прикипеть к этим людям, яростно протестовала против того, чтобы отпускать их в дикий край, кишащий вооруженными головорезами и непредсказуемой природой.

Аня встала совсем рядом. Обняла меня сзади и я ощутил легкое касание ее пальцев.

— Они справятся, Андрей, — произнесла она едва слышно. Тембр ее голоса был ровным, отсекающим лишнюю панику. — Ты вылепил из них сталь. Ты их очень хорошо научил.

Я глубоко вдохнул сырой майский воздух, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. Повернул к ней голову и молча кивнул в ответ. Она была права на двести процентов. Они справятся. Но от этого осознания происходящее не становилось ни на грамм менее страшным. Наша игра окончательно вышла за пределы уральской песочницы. Зверь шагнул на восток.

Прошло ровно двое суток с того момента, как последний гусеничный трак скрылся за поворотом, увозя экспедицию Ермолая в сторону неведомых сибирских хребтов. Весенняя распутица продолжала пожирать тайгу, превращая любой низинный тракт в чавкающее, непроходимое болото. Я стоял на крыльце конторы, вдыхая сырой воздух, пропитанный запахом гниющей прошлогодней листвы и древесного тлена, когда со стороны дороги раздался натужный конский храп и скрип несмазанных осей.

В ворота прииска, утопая по самые ступицы в вязкой глине, медленно вползал второй обещанный обоз. Никаких карет или щегольских пролеток. Обычные крестьянские телеги, забрызганные грязью по самые борта. На них, кутаясь в потрёпанные, выцветшие шинели, сидели те самые особые «кадры» Николая Павловича. Великий князь выполнил свою часть сделки с пугающей педантичностью. Тридцать специалистов, собранных по всей империи, прибыли в мою глухомань.

Я спустился со ступеней, ощущая, как жижа немедленно облепила носки сапог. Картина передо мной разворачивалась откровенно удручающая. Новоприбывшие походили на партию арестантов, которых только что выпустили из долговой ямы, а не на цвет инженерной и научной мысли государства. Измученные долгой дорогой, небритые, донельзя истощенные, они жались друг к другу на подводах, прижимая потертые саквояжи. В их воспаленных от бессонницы глазах читалась крайняя степень настороженности. Люди ждали подвоха, каторжных колодок или, как минимум, чиновничьего самодурства.

— Выстраиваемся! — скомандовал я ровным тоном, не повышая голоса, но так, чтобы услышал каждый.

Они начали неловко спрыгивать в грязь. Скрипели половицы телег, кто-то тихо ругнулся сквозь зубы, поскользнувшись на мокром бревне. Я медленно пошел вдоль образовавшегося нестройного фронта, внимательно вглядываясь в лица. Вот стоит мужчина лет сорока, кутаясь в тонкое демисезонное пальто. Щеки впали так, что скулы грозили прорвать бледную кожу, но взгляд из-под широких полей шляпы выдает острый, аналитический ум. Инженер Лебедев, судя по списку. Чуть дальше ежится от ветра сутулый человек, чьи пальцы покрыты застарелыми, некрасивыми шрамами от химических ожогов — Северцев. Возле него переминается с ноги на ногу доктор Казанцев, нервно поправляя на переносице очки с заметной трещиной на левом стекле. Замыкают строй двое рослых, выправленных мужиков в штопаных-перештопаных артиллерийских мундирах без знаков различия.

Я остановился по центру. Воздух звенел от напряжения. Опальные интеллигенты и списанные офицеры ждали речей. Наверняка готовились к нравоучениям о долге, искуплении вины трудом или угрозам о наказании за саботаж.

— Баня растоплена. Она вон за тем длинным бараком, — я указал рукой направление, сознательно игнорируя любые приветственные политесы. — На помывку вам дается час. После бани всех ждет горячий обед в столовой. К вечеру Игнат распределит вас по теплым комнатам. А завтра утром, ровно в восемь, я хочу видеть в конторе от каждого из вас подробный список: что вы умеете делать руками и головой, и какой инструментарий вам критически нужен для работы. Вопросы есть? Вопросов нет. Шагом марш.

Напряжение лопнуло. Никакого расшаркивания, никакой заумной риторики. Только базовые и инстинктивные потребности, удовлетворенные на месте. Лица людей в строю дрогнули, плечи слегка расслабились. Они подхватили свои убогие пожитки и, нестройно переговариваясь, потянулись в сторону банного сруба, откуда уже валил густой, спасительный дым.

Через полтора часа в просторной столовой стоял невообразимый гвалт. Марфа и её поварихи совершили настоящий логистический подвиг, в кратчайшие сроки развернув кормежку на три десятка дополнительных ртов. В воздухе витал густой, одуряюще вкусный аромат наваристых мясных щей и разваренной каши с солидными шматами сала. В центр столов ложились огромные деревянные блюда с горками горячего, пышного хлеба, испеченного из муки тончайшего помола — той самой, что выдавали жернова под приводом нашего первого дизеля.

Я наблюдал за трапезой из проема двери, прислонившись плечом к косяку. Многие из прибывших ели с пугающей жадностью. Они обжигались, торопливо глотали куски мяса, почти не разжевывая, и подчищали миски мякишем хлеба до зеркального блеска. Было предельно ясно, что человеческой, сытной еды эти люди не видели уже очень давно. Их выдернули из столичных застенков или глухих ссылок, прогнали по разбитым трактам и выбросили здесь.

Но по мере насыщения происходила удивительная метаморфоза. Исчезала затравленность арестантов. Глаза обретали живость, румянец возвращался на бледные щеки. Утолив первый голод, они начали оглядываться по сторонам. Оценивали чистоту в помещении, прислушивались к фоновому механическому пульсу прииска, доносившемуся с улицы. За столами зазвучали первые тихие споры. Интеллект, загнанный условиями выживания в самый дальний угол сознания, начал постепенно просыпаться и заявлять о своих правах.