Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Громов Ян - Страница 26

Священник разлил чай по блюдцам. Темный и крепкий, с плавающими в нем чаинками.

— Берите сахар, вприкуску, — он пододвинул колотую сахарную голову. — Ну что, Андрей Петрович, Анна Сергеевна. Вот и третья встреча наша. Последняя пред порогом.

Я напрягся, ожидая каверзных вопросов. На первой беседе он гонял меня по догматам, на второй — выворачивал душу наизнанку вопросами о смирении и крахе. Я приготовился защищаться, подбирать слова, искать аргументы.

Но отец Серафим молчал, прихлебывая чай. Он смотрел на нас поверх пара, и взгляд его был не испытующим, а каким-то… теплым.

— Сегодня не буду спрашивать, — сказал он наконец, отставляя блюдце. — Сегодня слушать будете. Потому как спрашивать поздно. Решение, вижу, приняли. И не умом холодным, а сердцем.

Он поправил крест на груди.

— Люди часто путают венчание с праздником. Думают о гостях, о том, не прокиснет ли заливное, и как бы невеста фатой свечу не задела. Это суета, дети мои. Пена морская. Венчание — это не обряд. Это клятва.

Голос его звучал тихо, почти шелестел, но в маленькой ризнице каждое слово падало весомо, как золотой червонец на дубовый стол.

— Вы даете слово. Не мне. И даже не Господу — он и так все знает. Вы даете слово друг другу. И себе. На всю жизнь. Страшно это слово, потому что назад его не заберешь. Это как в шахту спуститься — либо с добычей выйдешь, либо завалит. Только тут шахта длиною в жизнь.

Я слушал его и ловил себя на странном ощущении. Ритуал, церковные каноны, вся эта внешняя мишура отступали на второй план. Оставалась только суть. Голая и неприкрытая правда. Я беру эту женщину. Не как трофей, не как выгодную партию, не как украшение моей «империи». Я беру её как часть себя. Как душу и сердце.

Если будет больно ей — будет больно мне. Если упаду я — упадет она.

Я посмотрел на Аню. Она сидела прямо, сцепив руки на коленях. В уголках её глаз блестели слезы. Не от горя, нет. От напряжения. От торжественности момента, которая давила на плечи, но не пригибала к земле, а, наоборот, заставляла расправить спину. Ей тоже было страшно. Но она не отводила взгляда от лица священника, впитывая каждое слово.

— Я многих венчал, — продолжал отец Серафим, глядя куда-то сквозь нас, в прошлое. — Видел пары, что стояли перед аналоем и думали: «А хватит ли приданого, чтобы долги покрыть?». Видел тех, кто думал: «Красиво ли я смотрюсь в этом платье?». Видел и тех, кто вообще не думал, а только ждал конца службы, чтобы поскорее к столу сесть.

Он перевел взгляд на меня, потом на Аню.

— А вы… вы друг о друге думаете. Сейчас, в эту минуту. Я вижу. И это, Андрей, Анна, самое правильное, что может быть. Фундамент это. Камень краеугольный. На нем и дом устоит, и буря не страшна.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Готовы ли вы принять этот крест? Не как ношу, а как дар? Готовы ли идти вместе, даже если дорога в бурелом заведет?

Вопрос прозвучал просто, без церковнославянских особенностей.

Я вдохнул. Внутри меня было тихо. Никаких сомнений. Никакого страха, что я делаю ошибку. То самое чувство, когда ты долго рассчитывал сложный механизм, чертил, спорил и переделывал — и вот, наконец, все детали встали на места. Щелк. И механизм заработал.

— Готов, батюшка, — ответил я твердо. — Как никогда в жизни не был готов.

Мой голос прозвучал глухо в тишине ризницы, но уверенно. Я не врал. Ни себе, ни ему.

Аня не смогла ответить сразу. Она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с комком в горле. Просто кивнула, быстро и прерывисто, и сжала мою руку под столом. Её ладонь была горячей и влажной.

Отец Серафим улыбнулся.

— Ну, вот и славно. Вот и хорошо.

Он поднялся, и мы встали следом. Он поднял руку, складывая пальцы для благословения.

— Благословляю вас, дети мои. Идите с миром. Венчание назначаю на второе сентября. После ранней литургии, в полдень, когда солнце в зените будет. Чтобы жизнь ваша была такой же ясной и полной света.

Он размашисто перекрестил нас.

Мы вышли из прохладного полумрака собора на залитую солнцем паперть, и меня словно ударило свежим воздухом. Шум города, крики извозчиков — все это обрушилось на нас, возвращая в реальность.

Но реальность эта стала другой.

Я повернулся к Ане и, не обращая внимания на прохожих, крепко обнял её за плечи, притягивая к себе. Она уткнулась носом мне в грудь, в лацкан сюртука.

— Четыре дня, — шепнула она, и я почувствовал её дыхание через ткань. — Андрей, осталось всего четыре дня.

— Четыре дня, — эхом отозвался я.

Сердце колотилось в ребрах, как поршень на форсаже. Тук-тук-тук. Это был азарт. Предвкушение. Драйв. Как перед запуском новой, сложной, но безумно красивой машины, которую ты сам спроектировал.

Мы пошли по улице, не разжимая рук. Екатеринбург жил своей жизнью: купцы торговались, приказчики бегали с поручениями, а дамы прогуливали собачек. А я шел и вдруг понял одну простую вещь.

За всё то время, что я здесь, в этом девятнадцатом веке — с момента, как очнулся в тайге, ободранный и злой, до сегодняшнего дня, — я ни разу не был по-настоящему счастлив. Я был горд успехами, я был доволен удачными сделками, я радовался победе над врагами. Но это было счастье воина, выжившего в бою. Счастье с привкусом железа и крови.

А сейчас… сейчас мне было просто хорошо. Легко и ясно. Словно с плеч сняли пудовый рюкзак, который я тащил все эти месяцы, даже не замечая его тяжести. Решение принято. Рубикон перейден. Мосты сожжены, и слава Богу.

— Андрей! — Аня дернула меня за рукав, возвращая с небес на екатеринбургскую брусчатку.

— А?

Она кивнула на знакомую вывеску с золотыми виньетками, висевшую на другой стороне улицы.

— Теперь — к мадам Дюбуа. У нас последняя примерка, помнишь?

Я посмотрел на вывеску «Моды и Платья» как на амбразуру вражеского дота.

— Помню, — вздохнул я, чувствуя, как возвышенное настроение слегка приземляется. — Куда ж я денусь.

Аня рассмеялась — звонко и легко.

— Не вздыхай так тяжко, Воронов. Это ненадолго. Час позора, и домой.

— Лавка под липой свободна? — с надеждой спросил я.

— Свободна, но потом, как выгонят тебя, так и пойдешь, — засмеялась Аня.

Я покорно побрел за ней к дверям модного салона. Лавка под старой липой напротив входа действительно пустовала, словно ждала именно меня, верного оруженосца, сопровождающего свою даму на битву с кружевами и корсетами. И знаете что? Даже эта перспектива — сидеть час под деревом и смотреть на прохожих — казалась мне сегодня отличным планом.

Мадам Дюбуа встретила нас на пороге своего салона в состоянии, близком к контролируемому безумию. Если бы Наполеон при Ватерлоо командовал швеями, а не гренадерами, он бы выглядел именно так: с игольницей на запястье вместо часов и сантиметровой лентой вместо орденов.

Вся мастерская напоминала поле битвы, где столкнулись армии шелка, кружев и бархата, и никто не выжил. Обрезки дорогой ткани устилали пол пестрым ковром, а в воздухе как будто висела взвесь из мелких ниточек и пудры.

— Месье Воронов! — воскликнула француженка, едва я переступил порог. — Вы здесь лишний! Абсолютно, категорически лишний! Ваша аура… она слишком… рабочая! Вы сбиваете нам настройку корсета!

Я даже рот открыть не успел.

— Вон! — она указала на дверь с таким вельможным жестом, что любой граф почёл бы за честь удалиться. — Гуляйте, месье! Дышите воздухом! Кормите голубей! Но ради Бога, не дышите здесь! Шёлк требует тишины и женской энергетики!

Аня, стоящая за её спиной, только виновато развела руками и подмигнула. Мол, прости, любимый, тут другие джунгли, и законы соответствующие.

— Понял, — кивнул я, отступая на шаг назад, на улицу. — Сдаюсь без боя. Ухожу в изгнание.

Дверь захлопнулась перед моим носом с решительным щелчком и перезвоном колокольчика, отрезая меня от мира высокой моды и возвращая в грешную реальность екатеринбургской улицы.