Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 9

Я не ответил сразу. Ответ нужен был такой, чтобы и не отрицал, и не подтверждал слишком много.

— Голова ещё гудит, старшина.

— Бывает. — И больше не сказал ничего.

Мы ещё сидели в тишине, и я докуривал его самокрутку, и по моему левому уху всё так же тянулась тонкая нить звона, а правое слышало стрекот кузнечика в траве за капониром. На западе, низко, где-то между двух чёрных полос леса, что-то один раз глухо ухнуло — и стихло. Мы не повернулись.

Я думал про Смирнова. Я не успел его узнать. Сегодня в землянке он мне сказал «Лёшка-к-Лёшке», и в этом было что-то простое, что должно было быть.

Из-за крайнего капонира пришли шаги — не торопясь. Степан, тот самый — Павлюченко.

— Прокопенко, не загубил мне командира? — тихо. — Не загубил, Степан Осипович. Сидим.

Степан опустился рядом со мной на ящик. Молча оглядел небо, не поднимая головы — только глазами.

— Лёх. Завтра в пять — подъём. Поднимаемся парой, я веду. По кругу. Потом — на полигон, прицельный заход без боевого, по двум фигурам. Полковой врач утром посмотрит, минут двадцать на тебя. — Понял, Степан. — Боевой — не завтра. Через день, может, через два. Как командир скажет и как ты сам себя почувствуешь. — Понял. — Ну ложись, тогда. Утром уже скоро. И не думай много про сегодня. Думай — поможет, не думай — тоже поможет. На войне ни одно из двух не работает целиком.

Он встал, постоял ещё секунду. Хлопнул меня по левому плечу, мягко, и пошёл в темноту, к землянке.

Я докурил. Прокопенко гасил керосинку — задвинул фанерку плотнее, фитиль убавил. Стало темнее ещё на четверть.

— Идите спать, товарищ лейтенант, — сказал он. — Завтра у вас день длинный. — Спокойной ночи, старшина. — И вам.

Шёл я по тропинке между капонирами медленнее, чем шёл сюда. В голове не было ясной мысли — только перечёт того, что было сегодня. Утренняя дорога. Прокопенко у семёрки. Беляев. Командир полка. Землянка. Лёшкино «Лёшка-к-Лёшке». Сорок минут на ящике. Четыре машины из пяти. Шинель на пустой койке. Прокопенко вечером, его «тише стали».

В землянке уже спали. Моя койка у окошка была расправлена; кто-то, наверное, Степан, откинул мне одеяло. Я лёг как был, не раздеваясь, на левый бок, чтобы правое ухо к подушке, левое наверх, и услышал, как далеко-далеко, за сотней километров отсюда, что-то ровно гудит на западе.

Сегодня я пережил день. Это было всё. Ни больше, ни меньше — пережил. Завтра будет следующий, и его тоже надо будет пережить, и потом следующий. Я закрыл глаза.

На западе, ровно, не приближаясь и не уходя, всё гудело.

В пять подъём дался плохо. Я лежал, открыв глаза, ещё минуту после того, как Прокопенков голос за пологом сказал: «Командир, пять». Потолок землянки был тот же, что и вчера, и позавчера, доски и ветки, в щелях между ними сочился серый утренний свет. Я лежал и слушал землянку. Тихо. Остальные спали. Седьмым был я, и я просыпался первым.

Сел. Пол был холодный, но и я в одних носках. Сапоги стояли у нары, портянки лежали на сапогах развёрнутые — вчера я их не успел подсушить как надо. Намотал левой, правой только придерживал. Намотал криво, перемотал — вышло тоже не очень, но идти можно. Сапоги натянул сидя; правый сапог упёрся, я его вколотил в пол пяткой. Гимнастёрку через голову — левой; правый рукав поправлял зубами. Воротник застегнул на верхнюю не с первого раза — крючок не попадал в петлю, левая не привыкла. Ремень нашёл со второго раза, не с первого: он съехал на пол под нары. Планшет повесил через плечо, привычно уже, как будто всю жизнь.

Пять минут на одевание — я этим минутам ужаснулся, мысленно. У командира строевой роты на меня бы хватило одной матерной фразы и одного дня в наряде. Но командира строевой роты тут не было; тут была война, и тут человек после контузии ел три минуты вместо одной, одевался пять минут вместо двух, и никто не считал. Это считал я сам, про себя, и тоже учился.

Прошёл к выходу. У ближней койки, той самой, у входа, сидел уже одетый Кравцов — сидел и натягивал второй сапог. На койке Смирнова, рядом с ним, не было ничего. Шинель ночью кто-то унёс. Фотокарточка маленькая, в рамке от папиросной коробки, лежала на тумбочке — лицом вниз. Тумбочка пустая, кружка убрана. Койка была свёрнута тщательно, по-уставному, одеяло поверх матраса в три слоя. Это сделал не дежурный, это сделал кто-то из своих. Я прошёл мимо, не задерживаясь.

Облёт пары прошёл коротко.

Степан вёл, я держал ведомым справа сзади, в полусотне метров. Поднялись по кругу, прошли два захода на полигоне без боевого, по двум фигурам — один с горки, второй — с разворота с креном. Семёрка пошла как Прокопенко обещал: чуть тяжеловата на крене, но слушалась. Не Як. Тяжёлая, инертная, с запоздалым откликом — даёшь ручку, она думает полсекунды, и потом идёт. Но идёт куда сказано.

На втором заходе на полигон я её попросил дать с пикирования. Она дала, нормально, тяжело, по-своему — нос вниз, хвост следом, не сразу. На выходе ручку на себя — и тут она тоже думала, тоже полсекунды, и потом подняла нос, и я вышел в горизонт, потеряв метров пятьдесят высоты на том, что она думала. Я это запомнил. На бой это значит: вход в пикирование заранее, выход с запасом высоты, никаких последних секунд у земли. Степан, наверное, видел меня боковым глазом, потому что когда я выровнялся и встал ему за хвост, он коротко махнул мне рукой из своей кабины — ладонью вниз, ровно: понял, продолжай.

Сели на полосу одна за другой. Я сел тяжело, чуть ниже расчётной точки касания, машину повело на пробеге, пришлось дать педали. Прокопенко бы заметил. Он на стоянке и заметил, постоял у моего колеса, ничего не сказал.

Степан, когда сели, постоял у моего крыла, подождал, пока я выберусь.

— Ничего не отвалилось, Лёх. И руль слушается. Иди к врачу.

Полковой врач принимал в задней палатке, у сосны. Невысокий, в очках, без папироски — единственный, кто не курил. Посадил на табурет, посветил в глаза маленьким фонариком сначала в правый, потом в левый. Заглянул в левое ухо.

— Слышит правое? — Слышит. — Левое? — Отдельные слова, не шёпот. — Голова. — Гудит, но не кружит. — Координация догоняет? — Догоняет. — Кисть. — Левой работаю. Правой — слабо. — Покажите. — Я показал, разжал и сжал. Мизинец отстал на полтакта. — Ясно. В кабину пускаю. Береги. Если в воздухе уплывёт — не геройствуй, домой. — Есть, товарищ военврач. — Идите.

Беляев у штабной палатки стоял, дочитывал какую-то телеграмму. Не поднимая головы:

— Завтра в строю. Звено: я, Павлюченко, ты, Филиппов. Бобруйск, переправа. Утром инструктаж.

Утро 5 июля было прохладное, ясное, с тонкой дымкой над лесом. Небо серое сверху и розовое по краю, на восток. Я одевался уже не первым — землянка вся стояла на ногах. Гимнастёрку натянул быстрее, чем вчера, — мышцы запоминают такое за один раз. Прокопенко прошёл мимо тропинкой за пологом, услышал я по шагам.

Завтрак был короткий и тоже не в радость: каша, кружка чёрного чая, кусок хлеба. Я ел левой, медленно, не чувствуя вкуса. Степан рядом доел свою кашу за минуту, затянул ремень потуже, ушёл к стоянке. Жорка посыпал кашу солью, ел, что-то напевая под нос; шуток в это утро у него не было — у Жорки шутки кончались с первой каской на голове и возвращались только обратно. Филиппов сел в дальнем конце стола, чай пил без хлеба, читал что-то с краёв тарелки, не поднимая головы. Я смотрел на них всех и думал, что это — звено, и я в нём четвёртый.

В землянке Беляева стояли четверо: Беляев у стола, Степан у дверного полога, Филиппов с книжкой подмышкой — он её и не отложил, держал заложенной указательным, — и я, у входа. Беляев говорил коротко, не садясь.

— Звено: я веду, Павлюченко, ты, Филиппов. Район Бобруйска. Ищем переправу, бьём. Если увидим колонну — цель номер два. Зенитки везде, подходите низко, змейкой. «Мессеры» возможны. Бьём быстро, уходим к земле. Высота подхода четыреста, атаки двести. Эрэсы — по точечным. Бомбы — по колоннам. Пушки — по технике. Кто отстал — один обратно. Не ждать. Вопросы? — Молчание. — Давай. Через двадцать минут на стоянке.