Смоленское лето (СИ) - Градов Константин - Страница 42

Закурил. Дым был чужой — не моя махорка. Слабее, мягче. У Павлюченко всегда было чуть лучше, потому что он смешивал свою с какой-то травкой из кисета — то ли донник, то ли что-то ещё южное, я так и не спросил.

Полоса вечерела. На западе небо темнело к серо-зелёному, к восточному краю шла длинная сизая полоса — будет дождь к утру. Слышно было, как Прокопенко в капоте семёрки гремит ключом — раз, потом ещё раз. Потом тихо. Где-то у соседней землянки кто-то негромко позвал: «Хрущ, ленты!» — и Хрущ ответил рваным, коротким, как привычно отвечает мастер по вооружению. Над лесом на западе шли две машины У-2, низко, в сторону санбата — кого-то везли. Я смотрел на них, пока огонёк самокрутки не подошёл к губам.

У Павлюченко в Харькове остались жена и двое. Через два дня я допишу к похоронной строчку — какую, не знал ещё. Может быть, про то, как он скручивал самокрутку. Может быть, про то, как у него южное «г» на «хлопцы, спокойно». Может быть, ничего, и пусть Бурцев своё напишет. Через два дня станет понятнее.

Я докурил. Пошёл к стоянке. Ключ на крыле семёрки был тёплый. Прокопенко его положил так, как клал всегда — в одно и то же место, на одно и то же ребро, под левый угол кронштейна. Я взял ключ, подержал секунду в ладони. Тепло шло от металла знакомое — это было тепло старшинского кулака, которое всегда оставалось в инструменте на пять-десять минут после работы. Я положил ключ обратно. Он у Прокопенко лежал на своём месте.

Дым горчил. Я не помнил, какой бывает другой.

Кисет с вечера остался в гимнастёрке. Я нашёл его пальцами раньше, чем глаза привыкли к серому свету. Бумага у застёжки уже немного смялась — Степан Осипович всегда подкладывал её сложенной вчетверо, я попробовал так же, не получилось ровно.

С другой койки тихо одевался Морозов: сначала левая портянка, потом правая, потом ремень. Он делал это всегда так, будто кто-то рядом считает время. Захаров спал на спине, рот приоткрыт, прядь свисала на лоб. До побудки оставалось ещё минут двадцать. Я лежал и слушал, как над землянкой кто-то идёт — старшина роты с ведром, по звуку, тяжёлым шагом, не торопясь. Снаружи было ещё прохладно: к утру на ярцевской полосе уже опускалось холодом, август под конец недели начал отдавать осенью.

Я вытащил кисет, повертел в руках, положил обратно в нагрудный карман. Курить с утра не стал — день обещал быть длинным.

Койку Степана Осиповича разобрали ещё в субботу. Старшина роты пришёл с двумя бойцами, свернул одеяло, подушку, забрал тумбочку. Тогда я этого не видел: сидел в штабной с Трофимовым над списком имущества. Когда вернулся, в нашем углу было пусто. За два дня это «пусто» уже перестало бросаться в глаза. Так бывает в полку всегда: первые сутки поворачиваешь голову туда, где была койка, на вторые — уже нет.

На завтрак шли молча. Под навесом столовой пахло гороховой кашей и подгоревшей мукой — Дуся варила в большом баке прямо под открытым небом, мухи держались на верёвке у её фартука. Захаров получил миску и сел напротив. Прежде чем взять ложку, он пододвинул хлеб ровно к центру миски. В училище учили, наверное. Морозов отрезал тонкий ломоть от своей пайки, остальное завернул в газету и сунул в карман — на стоянку, на третий час.

Семёрка стояла в южном капонире, носом на запад. Прокопенко возился с правой плоскостью — открыл лючок, ковырялся пальцами в проводке. Я подошёл, глянул сверху, ничего не сказал. В эти руки вмешиваться было поздно.

— Командир, — Прокопенко не повернулся. — Контакт на тяге. Иногда коротит. К вечеру переберу.

— Хорошо, — сказал я и положил ладонь на крыло. Металл уже был тёплый.

Ему я тоже теперь был «командир». Сначала я подумал, что это случайность — вчера Прокопенко выбрал слово, а я его не услышал толком. Но он повторил сегодня, спокойно, как будто это было давно так. Не передо мной он передал это слово. Передо мной только подобрал.

Беляев подошёл к семёрке без пилотки, в одной гимнастёрке, рукава закатаны выше локтя. С ним — Анохин, на полшага позади, с планшетом под мышкой. Пряжка ремня у Беляева съехала чуть набок — он её не поправлял.

— Соколов, — сказал он, остановившись у крыла.

Я выпрямился, ответил «я» и встал чуть прямее, чем стоял. Беляев посмотрел в сторону, на капонир.

— Две пары. Я — с Анохиным. Ты — с Захаровым. Морозов сегодня запасной.

— Есть, — ответил я.

Беляев оглянулся, нашёл глазами Захарова. Тот стоял у соседней машины с Гладковым и ещё не понял, что речь о нём. Беляев чуть приподнял подбородок, и Захаров подошёл — быстрее, чем по уставу, и медленнее, чем по азарту. «Лейтенант Захаров», — сказал Беляев. Захаров ответил «я, товарищ капитан» и встал прямо.

— Ваш ведущий — лейтенант Соколов. С сегодняшнего дня. Вопросы?

Захаров сказал «нет, товарищ капитан» твёрдо, не сразу, секунду помолчав. Серый свет утра делал его лицо ещё моложе, чем оно было: кубари свежие, гимнастёрка не обмятая. У меня внутри что-то коротко сместилось — лёгкое, как стрелка прибора, прошедшая через ноль.

Беляев перевёл взгляд на меня.

— Не тяни его за собой. Веди.

— Есть, — ответил я. Он ещё секунду смотрел — без выражения, просто долго, — а потом размял шею правой ладонью назад и пошёл к своей машине. Анохин — за ним, тем же полушагом.

Захаров остался стоять. Я ждал, что он что-то скажет, — но он не сказал ничего. Просто посмотрел мне в лицо, прямо, секунды три. Потом мотнул головой, повернулся и пошёл к Прокопенко — узнавать, какая у него теперь машина.

Прокопенко, не отрываясь от лючка, поднял ему навстречу две руки в чёрных пятнах: мол, минутку. Опустил, вытер лоб тыльной стороной запястья, оставив серую полосу. Заговорил тихо, по делу. Я слышал «стабилизатор», «трос», «не дёргать», «по моей команде». Это был обычный разговор техника с лётчиком. Я к нему отношения не имел. День начался.

Двадцать пятого августа после обеда Бурцев нашёл меня у землянки штаба связи и сказал, не останавливаясь:

— Командир тебя ждёт. Не спеши, но и не тяни.

Это была его манера — говорить две противоречивые вещи в одной фразе и оставлять выбор. Я пошёл к Трофимову.

В штабной было сухо и пыльно. Печки не топили с июля, но запах от неё всё равно держался — старого угля и керосина. Трофимов сидел на своём месте, перед ним лежал лист бумаги. Я сразу увидел разницу в формате — не сводка.

Он поднял взгляд: «Соколов. Заходи». Я закрыл дверь, подошёл, остановился у стола.

— Похоронная Степана Осиповича. — Он не смотрел на лист, смотрел на меня. — Машинистка отбила формальное. Что положено. От нас — одну строку. Вниз. Не больше.

Он подвинул лист ко мне. Я наклонился. Печатные ровные буквы: звание, фамилия, имя, отчество, дата рождения, место. «Погиб смертью храбрых при выполнении боевого задания 23 августа 1941 года в районе Ельни». Подпись сверху — командующего ВВС армии, фамилия незнакомая. Внизу — пустая строка под чернила. Адрес в верхнем правом углу: Харьков, улица, дом, квартира. Жене.

Трофимов коротко указал ладонью на табуретку: «Садись». Я сел сбоку, на низкую табуретку. Лист оказался чуть выше моих глаз, я придвинул его к себе. Чернильница стояла справа, ручка — рядом, перо вытертое, без лишних царапин. Кто-то уже сегодня писал этим пером и хорошо его убрал.

Трофимов отошёл к окну. Окна, по сути, не было — был квадратный проём, затянутый куском плащ-палатки. Свет шёл через него ровный, без тени. Трофимов встал так, чтобы не смотреть мне в спину, и я был ему благодарен.

Я долго смотрел на пустую строчку.

Когда писал матери Котова — рядом сидел Бурцев, помогал. Тогда я не знал почти ничего: не знал, как звали мать, не знал, есть ли у Котова сёстры, не знал адреса. Бурцев нашёл, продиктовал. Я писал по его подсказке. Сейчас никто не сидел рядом. Сейчас я сам. И я понимал, что это правильно. Слов про Степана Осиповича у меня было больше, и они были другие — не чужие, которым меня нужно подсказать.