Кит - Мёнгван Чхон - Страница 9

Осмотрев все закутки, обшарив все, что могло служить тайником, она устало присела в углу комнаты, прислонилась к стене и впилась взглядом в старуху. Та отвернулась, притворяясь равнодушной ко всему, что происходит вокруг нее. И тут Одноглазую осенило: она увидела то, чего ни разу не касались ее руки. Это был постеленный на полу толстый матрас, на котором лежала кухарка. Для того чтобы проверить свою догадку, дочь отодвинула лежащую, но старуха ухватилась за край грязного, испачканного кровью и гноем матраса, завернулась в него и не собиралась отпускать. Между ними завязалась борьба. Старуха ослабела от голода, к тому же у нее была повреждена спина. Поняв, что силой дочь не одолеть, она вонзила оставшиеся зубы в ее руку. Брызнула кровь. Одноглазая закричала от боли и что было силы отпихнула вцепившуюся в нее мертвой хваткой мать. Гнилые зубы, прокусившие мышцы руки, легко сломались, старуха отлетела к стене и ударилась головой. Раздался хруст треснувшего черепа.

Когда женщина вскочила и посмотрела на свою жертву, та уже испустила дух и лежала с вытаращенными глазами. Таким образом, кухарка покинула этот мир из-за сотрясения мозга, а не из-за перелома костей или пролежней. Дочь постояла, равнодушно глядя на остывающий труп, затем взяла нож и распорола матрас. Конечно, деньги находились именно там. Однако сумма оказалась намного меньше той, на какую рассчитывала дочь или какую представляли себе жители деревни.

Оставив труп на месте, Одноглазая еще двое суток продолжала обыскивать дом, но других денег так и не обнаружила. За это время рука на месте укуса опухала все больше и больше. Совершенно разочарованная, она сообщила живущей по соседству вдове о смерти кухарки. Кривая отдала ей часть денег, найденных в матрасе, для устройства похорон и поминок, а также попросила продать столовую, которую держала старуха. После этого она собрала своих пчел и направилась на юг. Ветер трепал ее седые космы.

История о пасечнике, который давно покинул эти места, держа за руку Одноглазую девочку, передавалась в тех краях из уст в уста. Каждый вечер он тщательно мыл ее в чистой родниковой воде, протекавшей в ущелье, приводил в землянку и засыпал, прижав к груди худенькое тельце. То ли пасечник уже потерял свою мужскую силу, то ли по какой-то иной причине, но никаких других действий по отношению к девочке он себе не позволял. А для нее жизнь с этим человеком оказалась неплохой, поскольку он не избивал ее, как мать, и кроме того, ей иногда тайком удавалось полакомиться медом. Однако пасечник не мог долго оставаться на одном месте, все время переходил из одной провинции в другую, и потому в нем всегда присутствовала холодная энергия, от которой он начал слабеть.

Осенью того года, когда девочке исполнилось шестнадцать лет, несколько дней подряд лил сильный дождь, и после этого пасечник сильно захворал. Он лежал в землянке, накрывшись соломенной подстилкой, и от озноба стучал зубами. Девочка не могла уснуть от этого стука, поэтому нарвала травы и заткнула себе уши. А потом оказалось, что пасечник ночью покинул этот мир.

И вот что удивительно в этой истории. Говорили, что после смерти пасечника пчелы облепили покойника и его тело превратилось в большую черную глыбу. Из-за роя насекомых труп казался огромной упавшей скалой, при этом пчелы сидели на теле плотно друг к другу и быстро-быстро махали крылышками, как если бы боролись с шершнями. А когда дочь кухарки собралась смахнуть и отогнать пчел, то чуть не обожглась, настолько горячим оказался труп, и она в страхе попятилась. Потом кто-то объяснил, что пчелы хотели передать пасечнику свое тепло, а кто-то предположил, что так насекомые выражали грусть по умершему хозяину, но нашлись и такие, кто именно пчел посчитал убийцами этого человека.

Теперь же окунемся в мир Кымбок, матери Чхунхи.

Прежде чем оказаться в Пхёндэ, Кымбок состояла на побегушках в винном доме, который держали сестры-близнецы, и искала случая уехать. В это время ей исполнилось двадцать четыре года – самый расцвет молодости, однако она уже так настрадалась от мужчин, что одно упоминание о них вызывало в ней отвращение. Если не считать пышного зада, в ее внешности не было ничего, что бросалось бы в глаза, тем не менее что-то заставляло каждого проходящего мимо мужчину оглядываться, и причина крылась в особом запахе. Запах есть запах, определить его конкретные составляющие не представляется возможным, и никто из мужчин, оказавшихся под его воздействием, не мог объяснить, то ли это аромат хорошо созревшего персика, то ли запах терпкой рисовой бражки макколли, то ли благоухание цветка-колокольчика, долетевшее до носа лесоруба в лесной чаще, когда он по нужде забрался в укромное место, то ли что-то другое – неизвестно. Поэтому остается думать, что это был неопределенный запах, который будоражил мужчин, заставляя их пить горькую и шастать в поисках приключений; пробуждал в них безрассудную смелость и бросал в драку, после которой их тела превращались в кровавое месиво. Этот запах, что гнал кровь сверху к низу живота, одни заумно называли запахом течки женской особи, а другие – одним из видов феромонов. Но, как бы его ни называли, Кымбок считала, что именно из-за него ее жизнь складывалась так сложно, и с того времени, как у нее появились волосы на лобке, начавшие испускать этот запах, она в попытках избавиться от него при первом же удобном случае усердно намывала каждый участок своего тела, не разбирая, холодная вода или горячая, однако едва ли он мог исчезнуть.

Первым мужчиной Кымбок был торговец рыбой, появлявшийся в горной деревушке лишь изредка, чтобы только его не забыли. В далеком приморском городке он брал оптом свежую рыбу – горбыля и скумбрию, наполнял ящик своего трехколесного грузовичка и вез в дальние горные районы, где люди не видят моря, и в последнем селении на его маршруте и жила Кымбок.

Путь от рыбного рынка до гор был довольно долгим, и к тому времени, когда грузовичок прибывал на место, от рыбы попахивало, хотя ее густо посыпали солью. Мясо выглядело квелым, рассол стекал на дно ящика, рыба оказывалась без головы, и отыскать целую рыбину было трудно, но тем не менее селяне ждали торговца, изнывая от нетерпения. Деревушка находилась очень высоко в горах, да еще в отдалении от других поселений, и домов было всего несколько, так что торговец часто не доезжал до деревни Кымбок, поэтому старики, получив на обед кусок жареной скумбрии, в которой соли было больше, чем рыбы, все равно съедали ее с большим удовольствием. Но, чтобы не уронить лица, делано ворчали: «Тут и есть-то нечего, и запах не тот», – или: «Вкуса нет никакого, совсем нет!»

В тот день торговец, получивший за рыбу вместо денег горох, чумизу, сорго и другую крупу, сушеный папоротник и разные травы, загрузил добро в кузов своего грузовичка и собирался уже покинуть деревню, как вдруг откуда-то ветер принес странный аромат, совсем непохожий на запах рыбы. Тут к нему робко подошла девчушка в темно-синей чхима и белой чогори[5] с небольшим узелком в руках. Внимательно рассмотрев в свете фар округлую попку, торговец рыбой разглядел в незнакомке не просто девочку-подростка, только что простившуюся с детством.

– Дяденька, а куда вы едете? – Кымбок посмотрела на мужчину совсем не по-детски, с легким прищуром.

Встретившись с ней взглядом, торговец отвел глаза и, обвязывая толстой веревкой груз, ответил грубовато:

– Куда еду, куда еду! Непонятно, что ли? Продал все, теперь надо снова товар закупать.

– А где вы его закупаете?

– Где, где? На юге, на берегу моря, вот где!

Торговец осознал, что долетевший до него минуту назад необыкновенный аромат, вскруживший ему голову, исходит от стоящей рядом девчонки, и у него возникли подозрительные мысли.

– А это далеко отсюда?

– Конечно далеко. Несколько горных перевалов надо одолеть.