Приазовье (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 8

— Тыхо мынулося?

— Пъятеро видстрилювалыся, та их повъязалы. Тилькы Вертельнык та Билочуб втиклы.

Ну хоть эти сумели удрать! Но представляю, как сейчас ликуют все наши враги, притихшие в последнее время.

Заговорщики рылись в оставшихся после эвакуации бумагах Совета и радостно обсуждали, как выдадут нас отрядам Центральной Рады и что те с нами сделают.

Однако бог не фраер, а скорее всего, анархист — на улице заржали лошади, раздались крики, пара крепких плюх, ругательства на идиш, а потом на крыльце зазвенели шпоры и в Совете появился рассвирепевший Дундич в сопровождении своих кавалеристов. Пользуясь некоторым замешательством, он без лишних слов сунул в рыло первому попавшемуся, за ним в дело вступили конники, а чуть погодя — мы.

Отбуцкали заговорщиков от души, вымещая все страхи и нервы, я не отказал себе в удовольствии расквасить сопатку Щаденке. Дальше у всех отобрали оружие, быстро отделили евреев и отправили по домам, а самостийников сдали Голику и Задову.

— Тащи мыло и веревку, — состроил злобную рожу Голик, после чего информация потекла широким потоком.

Была бы у нас еще неделька — вычистили бы к чертям собачьим всю шовинистическую шушеру, да только немцы уже в Екатеринославе и Александровске, не сегодня-завтра сюда припрутся.

За полчаса выпустили всех арестованных, водворили на их место помятого Виногродского с компанией и отправили бойцов разоружать еврейскую роту. Возбужденный победой Дундич рассказывал, как ждал меня на смотр, как заметил нездоровую движуху в селе, как прибежал к нему Вертельник, как они вихрем помчались на выручку…

— Твои все здесь? — остановил я его излияния.

— Да, осим тех кои конвой.

— Давай прямо сейчас смотр проведем.

— Тако е мрачно!

Секунд пять я соображал, что тут мрачного, а потом рассмеялся:

— Не мрачно, а темно! Ничего, справимся, пошли.

Сумерки еще не совсем погасли, так что тревожился Дундич зря, полторы сотни всадников по команде «Садись!» ловко запрыгнули в седла, но тут удивляться особо нечему — крестьянские парни, к лошади привычны с детства. Все, как один, сидели спокойно и непринужденно — новичок верхом как корова на заборе, озабоченная удержанием равновесия, сразу видно.

— Хорошо сидят! — не удержался и похвалил парней.

— Шлюсс добро, — согласился Дундич.

Он уже втолковал мне, когда начинал подготовку эскадрона, что шлюссом называется глубина и крепость посадки, этим же термином, к моему удивлению, пользовались и в русской кавалерии.

— А конья барва не едина, — пожаловался Олеко, вогнав меня в ступор смешением сербского, украинского и русского, но тут же заметил мое состояние и добавил: — Колир не един.

Нашел о чем беспокоится — масть не подобрана! Это в мирное время в «парадных» эскадронах можно увлекаться такими штучками, а нам не до жиру. Сейчас еще ничего, лошади сытые, ухоженные, то ли еще будет, когда все стороны Гражданской начнут выгребать конский состав по мобилизациям!

Справа материализовался Лютый, всем видом изображая неодобрение. Отчасти он прав: не надо было ломиться с Голиком и Задовым без него. Сидор парень отчаянный, с ним нас вряд ли бы повязали. Зато могли бы пристрелить на месте.

Я несколько раз вдохнул-выдохнул, прогоняя тревоги прошедшего дня и постарался сосредоточится на том, что мне показывал и рассказывал Дундич.

С самого начала он выедал мне мозг, что упряжь неправильная, казачья, с одним поводом. Дескать, по-настоящему управлять лошадью можно только с двойным поводом — на трензеля и мундштук, а с одним это глупости. Но мало-помалу освоился, глядя на прибившихся к нам казаков, которые на отлично управлялись и с одним поводом.

— Шашки… — прокричал Олеко, и весь строй взялся за эфесы, вытянув клинки сантиметров на десять, — … вон!

Сверкнули и устроились на плечах лезвия.

— Товарищ председатель Совета, — тщательно выговаривая слова, откозырял мне Дундич, — коньички эскадрон на посмотр готов!

Хлопцы радостно скалились — еще бы, только что подавили заговор! Разве что казаки снисходительно глядели на наши игры.

Обмундирование и экипировка у всех не сказать, чтобы совсем одинаковая, но близкая. Во всяком случае, выглядит все как строевая часть, а не конная банда — фуражки и папахи, ремни, шашки, карабины за спинами… Сапоги, опять же, у всех добротные.

Я кивнул Дундичу, он тут же рявкнул:

— В нож… ны!

Ловко, на три счета, шашки с хищным шелестом влетели обратно.

— Добри хлопци, усих порубають, — резюмировал Лютый.

Этому лишь бы рубать, но мы делали ставку на огонь, в каждом взводе по одному-два «люйса». Ничего, дойдут руки, сделаем вообще отдельную сотню пулеметчиков.

Пока мы ходили между рядами и слушали объяснения Дундича, как учил ездить без стремян, солнце совсем закатилось и смотр пришлось закончить — не с керосиновой же лампой осматривать каждого? Вот так же, как ночная тьма, наползал к нам и туман войны — где немцы и гайдамаки, сколько их, куда идут, что намерены сделать? Достанет ли у нас сил и упорства им противостоять? Да хотя бы хватит ли патронов? Артем ведь так и не поделился вывезенным из Луганска…

— Добры, да, — довольно поправил аккуратные усы Дундич. — Вси могут едни друге науче.

— Вот это ты порадовал! — хлопнул я его по плечу. — Эдак мы кавалерийскую дивизию соберем, коли обучатели есть. Главное, не стратить их по-глупому в первых боях.

— Трубача нема, коя е дивизийа без трубача?

— Ничего, будут тебе и трубачи, и барабанщики, и целый оркестр, дай только время.

На самом деле, чтобы развернутся в дивизию у нас людей-то хватит, а вот всякие службы, начиная с медицинской, прихрамывают. Как мы ни старались, а пока все полукустарно, многое еще предстоит сделать.

Если, конечно, немцы нам дадут шанс.

Когда мы вернулись к Совету, там уже топталась очередная делегация — седые старики в ермолках и длинных лапсердаках поверх жилеток. Среди них пытался затеряться Наум Альтгаузен, но с его ростом это получалось плохо, тем более, один согбенный дедок выпихивал его вперед.

Из делегации выдвинулся самый пожилой и самый почтенный:

— Гражданин Махно, у нас до вас дело…

— Слушаю, только коротко, — вот чего мне сейчас не хватало, так это часика два выслушивать плач на реках Вавилонских.

Но жаловаться дед не стал, хотя и зашел издалека:

— Горе в том, что все считают евреев умными. Есть и такие, а есть и дураки, что в цирке показывать можно. Мы-то жизнь прожили, знаем, но молодежь…

При этих словах согбенный дедок зашипел на Альтгаузена, снова попытавшегося спрятаться за спины, и даже отвесил ему подзатыльник.

— Вот-вот, — глянул на них искоса ходатай, — но молодежь у нас не спрашивает, а думает, что все знает сама.

— Давайте к сути, уважаемые, время дорого.

— Времени всегда много больше, чем денег, — горестно покачал головой еврей. — Если бы мы могли его продавать, то стали бы богаче чем…

Чем кто я не узнал — раздраженно кашлянул. Дед спохватился и заговорил о деле:

— Этот шлимазл, — он показал на потупившегося Альтгаузена, — и его дружки, такие же шлимазлы, сперва делают, а думают только потом. Мы очень просим не помнить зла, которое они вам доставили.

— Все?

По делегации прошло шевеление, на свет явился увесистый сверток.

— Вы могли бы не объявлять о том, кто виновен?

— И не собирался. Люди злы, на нервах, только погрома нам и не хватает. Деньги оставьте, нам потребуется другая помощь.

— Какая?

— Когда придет время, скажу.

До утра не сомкнули глаз — доканчивали самые последние дела, даже вытрясенное Голиком из самостийников прочитать не успел. Уже под утро Лева Задов недобро спросил:

— И шо с ними делать будем?

— Та ничого вже не треба! — усмехнулся Лютый, мотавшийся всю ночь по селу с поручениями.

— То есть?

— Розстрилялы их.

— Кто???

— Наши хлопци.

— Кто приказал???

— Сам розпорядывся.