Приазовье (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 6

— Ваше превосходительство! — неожиданно подал голос слабеющий Дубровин. — Там наверняка есть чехословаки, они могут драться вместе с нами!

— Не знаю, господа, насколько это уместно…

— Каждый штык на счету, Ваше превосходительство! — заупрямился Дубровин.

Генерал оглядел сгрудившихся возле него бойцов — во всех глазах в неверном ночном мраке светилась уверенность, что лучше уж с немцами, чем с большевиками.

Встать в строй согласились триста пленных, удвоив силы отряда. На Сенной площади Казанович приказал занять оборону и ожидать подхода марковской бригады. В напряженной тишине появились две повозки — одна санитарная, другая с хлебом, который мгновенно разобрали. В толчее Дубровина пихнули в раненую руку, он побледнел и выронил винтовку.

— Голубчик, — заметил это Казанович, — да вы ранены!

— Ничего, Ваше превосходительство…

— Давай-те-ка в тыл!

— Я лучше останусь в строю.

— Не перечьте, я дам вам лошадь и донесение к генералу Маркову. Постарайтесь доставить его побыстрей, а то наших частей нигде не видно.

Он еще немного подумал и добавил:

— Можете снять погоны на случай встречи с «товарищами».

— Что отвечать, если спросят, какой части?

— Кавказского отряда, пленные показали, что он недавно выгрузился на Черноморском вокзале.

Дубровина подсадили в седло, и он шагом двинулся обратно.

Окраину, через которую прошел Партизанский полк, снова заняли большевики, но по их спокойствию штабс-капитан понял, что об отряде добровольцев в тылу они не знают.

Несколько раз его окликали:

— Эй, браток, что там за стрельба в городе?

— Да часовой с перепугу пальнул, а сейчас все тихо.

— И кто эту панику пускает? Говорили, что кадеты в город ворвались.

— Вранье, не верьте.

— Сам-то куда?

— В передовые окопы, с донесением.

— А, ну, удачи.

До самой последней линии обороны Дубровин доехал спокойно, а когда из неглубокого окопчика, почти невидимого в темноте, привстал матрос с винтовкой, поднял здоровой рукой нагайку и хлестнул коня, сорвав его в галоп.

— Эй, куда! — заорали сзади. — Там кадеты!

— Их мне и надо!

Только когда он, изо всех сил вцепившись в гриву, чтобы не свалиться, отмахал половину расстояния до позиций марковцев, сзади стукнул выстрел.

Дубровин мчался, и ветер толкал его в спину, разгоняя ночные тучи. Конь разбрызгивал копытами тающий снег, огибая по кривой три или четыре трупа на пригорке.

Едва лошадь перемахнула ново-мышастовскую дорогу, из канавы выпрыгнули двое и схватили ее под уздцы:

— Стой! Тпру!

— Пожалуйте в гости, господин большевичок!

В него вцепилось несколько рук, перехватив раненое плечо так, что он взвыл от боли. В глазах потемнело, и в себя он пришел через несколько минут:

— Господа…

— Молчать, сука! — двинул его прикладом ближайший офицер.

— Хорошая одежка, — разглядывал его другой. — А ну, раздевайся, чтоб не попортить.

Те же руки содрали с него шинель, открыв погоны.

— Ты смотри, погоны нацепил!

— Господа…

— Молчать!

— У меня донесение…

— На небе отдашь!

— Погодите-ка…

Сквозь болезненную муть в глазах Дубровин увидел того марковца, коловшего пленных в Ново-Дмитриевской.

— Наш, из Партизанского полка.

— Уверен? Что же, прошу прощения, — с некоторым сожалением отпустил штабс-капитана поймавший. — Сами понимаете, обстановочка нервная.

— Где донесение? — подошел крепко сбитый полковник.

— Вот, — морщась, вытащил бумагу Дубровин и потерял сознание.

Очнулся он, когда к позициям подлетела орудийная упряжка, лихо развернулась, обдав жидкой грязью не успевших заслониться. Расчет ловко отцепил и навел орудие тупым рылом на восток, к Екатеринодару.

В сырой мгле плеснул огонь из ствола, снаряд с воем ушел в город, где не смолкая трещали выстрелы. Снова вспыхнуло, ударил грохот пушечного выстрела, уши заполнил звон, сквозь который Дубровин не сразу разобрал хлесткую скороговорку пулеметов.

— Что там?

— Офицерский полк ведет бой в городе! Марков с ними!

Последнее, что разглядел Дубровин — клубы подсвеченного пламенем желтого дыма над домами.

В следующий раз он пришел в себя гораздо позже и не сразу понял, где находится: койка, заправленная относительно чистым бельем, серое одеяльце, наполовину крашеные, наполовину беленые стены…

— Это что, госпиталь? — повернулся он к соседней койке.

— Войсковая больница, — улыбнулся молодой человек с забинтованной головой.

— А Екатеринодар… взяли?

— А вы как думаете? — улыбнулся тот еще шире, но охнул и схватился рукой за щеку.

— Взяли… — штабс-капитан блаженно откинулся на подушку.

Сосед, прапорщик Ударного полка, рассказал все по часам: как бригада Маркова ночью ворвалась в город, как на улицах шел рукопашный бой, как стреляли из-за каждого угла и дрались на каждом перекрестке, как державшие Сенной базар и Всесвятское кладбище партизаны захватили заехавший к ним дуриком красный броневик, как с этим броневиком ударили в сторону Черноморского вокзала…

Красных прижимали к реке, среди них вспыхнула и всех разом охватила паника, в некоторых полках, по сообщениям пленных, убили заподозренных в измене командиров — и покатилось. Громадная масса войск, превосходящая втрое силы вымотанных последними боями добровольцев, кинулась бежать. На станции один удиравший бронепоезд врезался в другой, оба сошли с рельс и были захвачены корниловцами.

В руки добровольцев попали громадные, по словам прапорщика, запасы снарядов и патронов, красный командующий Автономов убит, взято несколько тысяч пленных, повешено без счета большевиков. Организованно отступить удалось только отряду Сорокина, усиленному моряками Черноморского флота.

— И все почему? — радовался сосед. — Донесение вовремя доставили! Уж не знаю, кто сумел, но, считай, спас Партизанский полк. Они же в полном окружении оказались. Не успей генерал Марков с правого фланга ударить, большевички бы всех партизан перебили!

Внутри все пело, Дубровин лежал на койке и счастливо улыбался. Перед глазами его снова и снова проходили люди и кони, обросшие ледяной коркой, в ушах звучал скрип промерзшей насквозь одежды, в которой почти невозможно было поднять руку или влезть в седло… Как он пробирался в Ростов, как его в Пологах отпустил скуластый «товарищ», назвавшийся начальником милиции. В памяти всплыли его слова «В любом случае, дело ваше проиграно» — как же, как же! Екатеринодар взят, со всех концов Кубани, Причерноморья и Кавказа сотнями валят записываться в добровольцы, армия растет и залечивает раны — мы еще посмотрим, чья возьмет!

На исходе второй недели Дубровину выдали новую форму — пусть солдатскую, зато чистую и целую. Он устроился у окна, сестра милосердия, которую все называли Вавочка, сидела рядом и пришивала ему на гимнастерку погоны.

Дробь барабанов и взревевшие следом медные трубы подбросили его с места — по Красной улице, упиравшейся в войсковую больницу, шла обтрепанная часть под андреевским флагом.

— Отряд полковника Дроздовского, — тут же объяснил всезнающий прапорщик-корниловец. — От самой Румынии прошли, из Ясс, пробились аж до Ростова. Взяли его штурмом уже после нашего ухода.

Дроздовцев от подножия памятника Екатерине приветствовали вожди Добровольческой армии — генералы Алексеев, Корнилов, Марков, Деникин и невесть откуда взявшееся беглое Кубанское правительство.

Всего тысяча с небольшим дроздовцев дошла сюда, в Екатеринодар.

Всего тысяча, но Дубровин видел в их глазах все ту же отрешенность и готовность к жертвам, которые помогали Добровольческой армии побеждать.

Так, из одиночек, как сам он и многие другие, пробиравшиеся к генералу Корнилову, из сотен и тысяч родится неодолимая лавина, которая сметет «товарищей».

Внезапно кольнула совесть — а как же тот, в Пологах? Но Дубровин горько усмехнулся — честь русского офицера не купить за деньги и кусок хлеба с салом.