Приазовье (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 4

У станицы Кореновской переправлялись под непрерывным орудийным огнем — «товарищи» снарядов не жалели, земля дрожала от разрывов, вода дыбилась столбами. Кони не хотели идти в быструю мерзлую воду — и люди, сидя на лошадях по двое, кололи животных чем попадя. В реку по раздолбанному десятками колес откосу крутого берега влетела пулеметная двуколка, орудийную запряжку ездовые гнали вскачь — чтобы кони не успели вспятить.

— Огнеприпасы и винтовки на голову! — пронеслось по цепи. — Вперед!

Стылая вода обожгла и сильно ударила в бок.

В пяти саженях от штабс-капитана Дубровина разорвалась шрапнельная граната, перевернув повозку вместе с людьми. Не успели с матюгами выпутать коней из постромок и вытащить на берег пушку, как второй снаряд угодил прямо в передок, обдав штабс-капитана ледяным водопадом вперемешку со щепой и кровавыми ошметками.

Едва (без малого надорвавшись) взяли Кореновскую, как по армии прокатилась страшная весть: красные вышибли из Екатеринодара кубанское правительство и заняли город. Надежды на соединение, отдых и обретение тыла для продолжения борьбы развеялись дымом.

Знаки, которые старались не принимать во внимание раньше, обрели зловещий смысл: пустые хутора по дороге, постоянные засады, почти нулевой приток добровольцев из числа местных. Цель улетучилась, осталось только стиснуть зубы и день за днем шагать с винтовкой за плечами или бежать с ней же наперевес.

Накрыло отупение, которое не оставляло даже на ночлеге. Устроившись при удаче в хате, а то и просто зарывшись в сено на телеге, бок о бок с такими же добровольцами, Дубровин мгновенно отключался, не чувствуя, как гудят натруженные ноги и болит грудь. Где-то далеко бухали пушки, мимо тащились обозы, матерились начальники — ничто не мешало спать, спать, спать…

Все разговоры, которые вели на ходу и сквозь зубы, приходили к одному — сдаваться нельзя, что добровольцы, что красные во всех станицах и городках, после каждого боя без пощады расстреливали пленных. Отдельные горячие головы предлагали пробиваться через Астрахань в Сибирь. Их быстро остудили: полторы тыщи вёрст до Оренбурга, да по насквозь промёрзшим калмыцким степям, где не то что провизии с огнеприпасами нет и быть не может, но даже костерок сложить не из чего…

Оставалось уповать на вождя. Несколько раз Дубровин видел его — в сопровождении личного текинского конвоя вдоль колонн проезжал Корнилов, с непроницаемым выражением на заросшим седой щетиной темном лице с узкими, почти азиатскими черными глазами. Не доверяя никому, игнорируя риск получить красную пулю, генерал то и дело проверял обстановку и состояние дел в частях. Он упорно вел армию одному ему ведомым путем, но куда?

От Кореновской свернули на юг и с боем форсировали Кубань у станицы Усть-Лабинской. Мокрая одежда дубела и вставала колом, натирая и царапая тело. Едва пробитые колеи застывали и впивались острыми краями в сапоги и ботинки. Армия упрямо шла за Корниловым к Майкопу, вытаскивая на руках пушки и санитарные повозки. Легко раненые, кто мог, шагали вместе со всеми, не обращая внимания на проступающую сквозь бинты кровь, боль в разбитых коленях и постоянное чувство голода. По обочинам время от времени попадались брошенные повозки или дохлые лошади, с которых срезали все пригодное в пищу мясо. Недокормленные клячи выбивались из сил, но добровольцы шли вперед, каждый раз проламывая заслоны красных.

Быстро заматеревшие, утратившие юношеский романтизм мальчишки и опытные вояки, проведшие на фронтах по два-три года, пробились у Филипповской и продвигались к Новодмитровской. Многократно превосходившие «товарищи» каждый раз предпочитали не биться насмерть, а отходить — даже когда зажали «армию» между реками у станицы Рязанской.

Ледяной ветер задувал сверху снегом пополам с пулями, в цепях то и дело падал то один, то другой, но Дубровин упрямо шагал наравне с остальными, выцарапывая у судьбы шанс прожить еще день, переночевать в тепле, похлебать горячего…

Красные не жалели ни патронов, ни снарядов, пулеметные очереди настойчиво секли переправы, с возвышенностей безостановочно била артиллерия. Будь у большевиков хоть один-два толковых командира — и вся Добровольческая армия легла бы в заледеневший кубанский чернозем. На счастье, таковых у «товарищей» не нашлось.

Теплый запах хлеба и печного дыма подстегнул атаку — офицерский полк генерала Маркова по грязи, снегу и воде дополз вплотную к пулеметам и ударил в штыки. В бой пошли все, вплоть до раненых из санитарного обоза, уже под вечер замерзшие и наполовину простившиеся с жизнью добровольцы прорвались. Очередной бой со смертельной ставкой армия Корнилова выиграла, разогнав отряды красных, не пожелавших драться за свою власть до смерти. В который раз дисциплина и умение били численность и огневую мощь.

Всю ночь слышались одиночные выстрелы — добровольцы очищали станицу от скрывшихся большевиков. Утром слегка воспрявший после сна в натопленной хате и обжигающего супа с лапшой Дубровин вышел во двор.

К плетню прислонили троих «товарищей» — уже без шинелей, в одних рубахах.

Пригнавший их офицер гаркнул, выкатив белые от ненависти глаза:

— Стать смирно! Ну!

Пленные, как могли, исполнили — двое были ранены, третий, парнишка лет шестнадцати, крепко избит. Пятеро марковцев деловито скинули винтовки с плеч, взяли наперевес и резко, как на обучении штыковому бою, сделали выпады.

— Ой, убили, убили! — неожиданно высоко, срываясь на фальцет, заголосил избитый, хватаясь за пропоротый живот.

Хекнув, первый марковец добил его коротким ударом. Остальные принялись стаскивать с убитых сапоги.

— Браво, господа, браво! — раздалось от калитки.

За плетнем, верхом на грязной лошади, сидела молоденькая баронесса Боде, ординарец генерала Эрдели. Пока еще были силы, по этой красивой девушке с голубыми глазами вздыхала половина молодежи Партизанского полка. В круглой меховой шапке набекрень, в высоких лакированных сапогах и хорошо подогнанной бекеше она была чудо как хороша, даже несмотря на мрачную славу смертельной ненавистницы большевиков.

— Да как же так, девонька? Это же не по-христиански так… — хозяин дома, седой дед с клюкой, широко раскрытыми глазами смотрел на тела убитых.

— А ты кто такой, чтобы нам указывать? — вздернула губку баронесса. — Большевик?

— Вахмистр в отставке, хозяин, стал-быть, дома. Негоже так с людьми…

Ба-бах!

Дубровин аж подпрыгнул от неожиданности.

Софочка де Боде небрежно всунула в кобуру дымящийся револьвер, из которого она только что застрелила старика, потянула повод и шагом отъехала от плетня.

Пленных «товарищей» отправляли в расход буднично — не тащить же их с собой, не говоря уж про то, чтобы отпустить. Если «красной» признавали всю станицу или хутор — могли и сжечь, к такому тоже все привыкли.

Но вот убийство старика-вахмистра — баронесса словно вошь с рукава сбила щелчком ногтя — заставило Дубровина передернуться.

И снова в бой, оплачивать кровью каждый дневной переход, отступать некуда, только вперед. Ново-Дмитровскую брали в рукопашной — берегли патроны. Защитники дрались остервенело и даже сумели вырваться из окруженной станицы, а несметные резервы красных удивительным образом остались без движения. Ново-Дмитриевской не подали помощи даже из лежавшей всего в шести верстах Афипской, что позволило разбить «товарищей» по частям, невзирая на бешеную стрельбу с бронепоезда, единственного, который смог подобраться к месту подрыва путей.

Станицу и железнодорожную станцию обложили со всех сторон, чтобы ни один большевик не выскользнул — и только тогда Корнилов скомандовал штурм. Осажденные, зная, что деваться им некуда, бились отчаянно, но долго продержаться против свирепого натиска добровольцев не смогли. Крепче всего большевики держались именно за станцию, где стояли несколько эшелонов с запасами Кавказского фронта, особенно с огнеприпасами, которых у добровольцев почти не осталось. Красные решили было «не доставайся же ты никому» и подожгли вагоны, но это только подхлестнуло атакующих.