Приазовье (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 36

— Значит, так. Чтобы головами от твоей дурной удали не рисковать, впредь любые действия только с моего разрешения.

— А если нет? — прищурился Розга.

— А если нет, отправишься на все четыре стороны.

Он фыркнул и замолчал.

Пока мы переругивались, подошел состав из Белгорода, и вся толпа ринулась к нему, с криками, толкотней и скандалами. Лезли через двери, окна, забирались на крышу, отпихивая друг друга и закидывая мешки в любое подходящее отверстие.

В первый поезд мы даже не совались, уж очень не хотелось свернуть шею.

Во втором Розга углядел вагон, вокруг которого хороводилось существенно меньше желающих, и мы рванули туда, но обломились — там ехали только железнодорожники и немецкий караул, отгонявший всех посторонних.

— Простите, а поезда идут только до Белгорода или дальше на Харьков? — Максим попытался хоть что-то извлечь из ситуации и обратился к величественному кондуктору.

Тот поглядел искоса, расправил вислые усы и молча удалился, поблескивая новенькой кокардой с трезубцем.

— Шановный добродию, выбачте, а потягы йдуть лыше до Билгорода, чы дали на Харкив? — догадался я спросить удаляющуюся спину.

— До Харкова, — снизошел самостийный путеец.

В поезд мы сели благодаря Розге. Он попросту забил на любые проявления благовоспитанности и отшвыривал любого, кто мешал пройти внутрь, попутно строя рожи на грани блатной истерики — желающих возражать не нашлось, особенно после того, как к расчистке пути подключился Максим.

В пробитом ими коридоре я прошествовал до вагона и далее, до занятой нами с боем полки, одной на троих. На ней предстояло провести сотню километров или шесть-семь часов до Харькова, где нас встретили почти что с почетным караулом.

Гетманские гайдамаки оцепили состав и погнали всех на «фильтрацию» в пустующий пакгауз, уставленный грубо сколоченными лавками. Едва расселись и затихли, как на небольшом возвышении появился весьма упитанный дед с красным от жары лицом, белоснежными усами, в летнем полотняном костюме, ослепительной белизны вышиванке и с бантиком красной же тесьмы под горлом.

Только я подумал, что ансамбль идеально подобран под внешность, как дед подозвал к себе и перекинулся парой слов с начальником воинской команды. Его форма тоже неплохо бы смотрелась на оперной сцене: длинный жупан с застежками из витого шнура (как у гусар, только раза в четыре уже), синие шаровары и барашковая, невзирая на июль, шапка-мазепинка с белым шлыком и кисточкой.

Дидусь подошел к краю возвышения и оглядел собранных:

— Ну що, москалыкы, доихалы?

Большинство в зале радостно подтвердило — доехали, доехали!

— А якого биса? Чого вы прыперлыся? Жерты у ваший Москви ничого?

И пошло-поехало — наверное, минут двадцать он изливал недовольство и призывал все кары небесные на наши головы. Помянул и колбасу с салом, и хлеб с сахаром, и гречку с борщом, на которые, по его мнению, мы налетели как мухи на мед.

Зал гудел, я уверился, что Паустовский и Булгаков точно писали с натуры, а дидусь метал громы и молнии, завершив эту необычную политинформацию призывом валить обратно в Москву и там целоваться с «жидовским правительством».

— Тьху, голодранци! — он реально плюнул в зал, развернулся и удалился.

— Что это было? — вышел из оцепенения Максим.

— Да так, местная экзотика.

— Что дальше будем делать? — Розгу интересовали практические вещи, а не политические закидоны.

— Надо найти Лютого и Борю Фидельмана.

Май–июнь 1918, Кубанская область

Видок у его воинства так себе — при всем богатстве Кубани пошить всем хоть сколько-нибудь единообразную форму никак не успевали. А если бы пошили, ничего и не изменилось — студенты и гимназисты к военному обмундированию не способны, без слез не взглянешь.

— Рота, равняйсь! Смирно!

Ну вот, в задних шеренгах ухитрились сцепиться штыками, а краснощекий увалень Курков уронил флягу. И какого черта он ее вообще отцепил с ремня? Единственное, что примиряло Дубровина с командованием такой ротой, так это исчезновение звездочек с погон — по итогам штурма Екатеринодара его произвели в капитаны.

Дождавшись, когда армия, пополнившись жителями кубанских городов и казаками, раздулась до тридцати тысяч человек, Корнилов повел ее в наступление на Ставрополь. Основную массу необученных добровольцев спихнули в Партизанскую дивизию, которой поручили задачу попроще — держать черноморские перевалы и попутно натаскивать пополнение.

Вот этим Дубровин и занимался.

Вместе со вторым офицером роты, прапорщиком Шварцем, направленным в Партизанскую дивизию долечиваться. Несмотря на гражданское происхождение Шварца, он успел хлебнуть боев на Кубани и поучаствовать в Ледяном походе, отчего считал себя крайне опытным офицером.

— Господин капитан! Рота построена! — доложил он, приложив слегка подрагивающую руку к фуражке.

— Добровольцы! — шагнул вперед Дубровин. — Мы получили приказ наступать!

В строю, несмотря на команду «смирно», заволновались и зашептались. Шварц бросил быстрый взгляд на Дубровина.

— Скомандуйте «вольно», все равно они нормально стоять не будут, — улыбнулся краешком рта Дубровин.

— Вольно! И тихо! — добавил неуставное Шварц.

— В Новороссийске стоят корабли нашего флота! — продолжил Дубровин. — С Тамани в Новороссийск пробиваются неорганизованные отряды красных! Мы прижмем их к морю и уничтожим! А затем очистим побережье от незаконно занявших его грузинских войск! Ура!

Новобранцы дружно взревели «Ура!» — пусть необученные, зато с боевым духом все в порядке.

— Артельщикам получить продуктовые, фельдфебелям — патроны! Три часа на подготовку, после чего выступаем!

Дубровин закрыл глаза. Как все радужно представлялось тогда, перед выходом… Против не умеющих организованно воевать красных — почти полноценная дивизия: 1-й и 2-й Партизанские пехотные полки, Кубанский юнкерский, Сводный Кубанский конный, две батареи, инженерная рота.

От которых сейчас осталась едва ли половина.

Красные, несмотря на громадный обоз беженцев, гирями висевший у них на ногах, дрались остервенело, отгоняя кусавших за пятки повстанцев Тамани и раз за разом сбивая заслоны казаков. Необстрелянные и не слишком умелые «партизаны»-добровольцы в лучшем случае могли держаться в обороне, и то в сторонке, не преграждая путь красным. А уж когда в наступающий табор влились матросы с затопленных в Новороссийске кораблей, тем более. По всей дивизии ходили жуткие слухи, как свирепствовали анархистские отряды неких Мокроусова и Щуся: осатаневшие братишки ходили в штыковые в одних тельняшках, с криками «Полундра!» и резались с кубанцами насмерть.

Дубровин еще раз прошелся по пыльной улочке между беленькими домиками окраины, где разместили остатки его роты. Новороссийск Партизанская дивизия не взяла, а заняла после ухода красных, вернее, вошла в уже занятый казаками город. Кубанцы немедленно начали расстрелы, поредевшую роту к ним не привлекали, она зализывала раны — лечилась, чинила обмундирование и амуницию. Ну, насколько это умели выжившие маменькины сынки, резко после боев повзрослевшие и приобретшие злую искорку в глазах.

Квартирьером, хорошо знавшим Новороссийск и встретившим роту, почему-то оказался флотский мичман, с которым Дубровин и Шварц в первый же вечер крепко поддали. Наутро в качестве «наилучшего средства от похмелья» мореман потащил всех в горы, на смотровую площадку. Шварц отказался, а Дубровин, проклиная свою сговорчивость, карабкался наверх, откуда им открылся великолепный вид, от которого капитан даже забыл про больную голову.

— Вон там, видите? — показывал мичман. — Шоссе на Геленджик, за ним цементные заводы и восточный мол. Справа пристани Владикавказской железной дороги…

— Это я знаю, мы же рядом с ними квартируем.

— Мое дело показать, — улыбнулся мичман. — Дальше течет Цемес, болото вокруг нее, собственно город и западный мол.