Главный подонок Академии (СИ) - Мэй Тори - Страница 10

— Белорецкий, скажи честно, — она разворачивается ко мне всем корпусом, — тебя в детстве били или не замечали?

— Я смотрю, тебе нравится быть мишенью, — откидываюсь на спинку, увеличивая дистанцию между нами.

— Я просто смелая и не лижу тебе задницу.

— Ты путаешь смелость с глупостью. Отсутствие инстинкта самосохранения характеризует людей безрассудных.

— Или идеалистов, готовых идти ради цели до конца, даже если это губительно. Я как раз такая.

— Правда? Как же похуй.

Глаза ведьмы вспыхивают адским пламенем, а губы размыкаются в немом возмущении. В розовом рту мелькает стальной шарик пирсинга, и я силой отвожу взгляд от этой безвкусицы.

— Нравится? — она высовывает язык. — Смотри, не стесняйся, только в обморок не упади.

— Юная леди!

Дальнейший дешевый перформанс прерывает тяжелый удар костяного набалдашника трости Эстер о парту. Сколько раз я получал им — не счесть.

— Это мое последнее предупреждение, — чеканит Соломоновна, нависая над перепуганной Ренатой. — Желаете спорить — запишитесь в дебатный клуб, хоть какой-то толк с вас будет.

— Увы, туда не берут отбросов, — Сафина невинно разводит руками. — Илай подтвердит.

Эстер окидывает меня взглядом — мгновенным, но убийственным, и возвращается к Ренате.

— Один лишний звук, и на мои занятия можете не возвращаться, — грозит Эстер и спускается вниз. — Вам все ясно, или придется переписывать толковый словарь?

— Предельно, — цедит она. — Могу и не дышать.

Наклоняюсь ближе:

— А вот это будь добра.

Ответ в виде среднего пальца за спиной прилетает незамедлительно.

— Ходи и оглядывайся, ведьма, — вставляет Бушар прежде, чем монотонный музыкальный перелив сообщает об окончании пары.

Студенты покидают аудиторию на паузу.

Дешевая ошибка системы Рената следует за ними, оставляя вызывающий шлейф напоследок.

— Идешь жрать? — Дамиан протискивается к выходу.

— Нет. Меня отец вызывает.

— Тогда до вечера, я потом сразу на тренировку, — он уходит.

Пространство стихает, оставляя лишь нас двоих: меня и Гильотину. Некоторое время молчим, сражаясь в зрительной дуэли.

— Не вздумай поучать меня, Эстер, — нарушаю тишину первым.

— Отбросы? Илай! — она всплескивает руками. — Ты обещал мне.

— Я передумал.

Слышу тяжелый вздох:

— Тебе кажется, что называя несчастную дикарку отбросом, ты наказываешь врага. На деле, ты только подкармливаешь его своей яростью и душой.

— Нельзя кормить тем, чего нет, раз уж ты завела разговор о душе.

— А что же тогда так отчаянно воет внутри тебя, волчонок, если не душа? — она понижает голос.

Раздраженно прикрываю веки:

— Чего ты хочешь от меня, Эстер?

— Справедливого отбора в клуб.

— Я отвечу тебе словами Платона: «Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти». Власть Альдемара — это я, Эстер. И только я решаю, кому представлять честь моей Академии. Я не подпущу к сцене ни одного отброса.

— Мальчик мой… — она тихо цокает языком. — Месть не лечит, не исправляет, не возвращает.

— Зато доставляет удовольствие.

— Месть сладка лишь на первый взгляд. Но стоит проглотить — ты обнаружишь внутри только горечь. Это кислота, а не лекарство.

— Побереги умные речи для для наивных студентов.

Эстер разочарованно машет головой, а затем тычет клюкой у своих ног.

— Подойди ближе, дай мне тебя рассмотреть.

С великого позволения поднимаюсь с места и шагаю к старой мегере:

— Ты заметно похужел за лето, Илай. Я всегда говорила, что штаты — не твоё.

— Как и ты, Эстер. Выглядишь кошмарно, — возвращаю любезность. — Время тебя не щадит.

— Весьма признательна, — кивает благородно. — Кто-то должен вселять самонадеянным студентам страх.

Дёргаю губой в улыбке.

— Как прошло лечение?

— Обойдемся без сантиментов. Скажу одно, в ближайшее время твой отец моей смерти не дождется.

Горько ухмыляюсь. В нашей семье это скользкая тема.

— Ты помнишь, какой завтра день? — наконец произношу то, за чем пришел.

— Естественно, я всё ещё не в деменции, — заявляет возмущенно. Она всегда так делает, когда хочет скрыть волнение.

— Родители не едут, — толкаю глухо.

— Они еще не готовы. Я поеду с тобой, волчонок.

— Заберу тебя после занятий, — коротко киваю.

— Только не на своей низкой "ламборгини", — она указывает на меня тростью, — побереги мой искусственный сустав.

— Ради вашего королевского величества я возьму машину брата, уверен, он не против.

— Я тоже так думаю, мальчик мой. А теперь иди.

Тяжесть разговора камнем оседает в желудке, и мне до жжения хочется лишь одного — написать Лилит. Прямо сейчас, не дожидаясь вечера.

Однако, впереди меня ждёт еще более увлекательная беседа с отцом. Я знаю, о чем пойдет речь, Эдуард Натанович становится предсказуемым.

Через десять минут я вхожу в ректорат и заодно забираю у секретаря папку с бумагами. Нужно утвердить условия зарубежных грантов — моя обязанность как члена комиссии.

— Ректор ожидает вас, Илай Эдуардович.

К отцу врываюсь без стука.

— Доброе утро, — он встречает меня, восседая за дубовым столом.

— Ты ведь не на кофе меня пригласил? — сажусь напротив.

— Скажи мне, Илай, ты не справляешься? — он смотрит без резкости, но с присущим ему давлением.

Остальные эмоции не читаются, его лицо давно окаменело: высокий лоб, острые скулы, твердый подбородок и взгляд без права на возражение.

Светлые подернутые сединой волосы аккуратно уложены назад под стать безукоризненному костюму.

Несмотря на залегшие между бровей морщины, отец выглядит мужчиной в самом расцвете сил. Он собран, энергичен и идеален. Во всем.

— Я справляюсь.

— И как же прошел вчерашний бал?

— Я предотвратил конфликт, поэтому — хорошо.

— А должен был пройти идеально! — он повышает голос. — Потасовки в Альдемаре — это репутационные риски, у нас учатся дети политиков и бизнес-династий. Следить за порядком среди студентов — твоя обязанность, Илай. Кто скандалил?

— Абрамов вспылил на одну из студенток. Она рассказала, что его родители разводятся… Ради нашей деканши Ясногорской, к слову говоря, отец.

— Ах, это… Накануне мне звонил отец Абрамова, просил отнестись к ситуации с пониманием. А учитывая их вклад в нашу казну — понимания должно быть много. И к Абрамовым и к Ясногорским. Ты меня понял?

— Да.

— А кто вторая студентка?

— Никто. Нищенка на стипендии, — при одном упоминании Ренаты я чувствую её аромат так ясно, словно она присутствует в кабинете.

— Проблемы с Абрамовыми нам не нужны, поэтому позаботься о том, чтобы она больше не докучала Филиппу “новостями”.

— Даже если придется лишить ее гранта? — вскидываю бровь в предвкушении расправы над назойливой Сафиной. — Люблю, когда у меня развязаны руки.

— Я рад, что мы поняли друг друга, Илай. Можешь быть свободен.

Встаю из кресла и у самого выхода всё же оборачиваюсь к отцу:

— Ты не надумал насчет завтра?

— Завтра у меня рабочий день, как и любой другой. И прекрати спрашивать.

Рената Сафина

— Как тебе удается постоянно влипать в неприятности? — Маша говорит это без особого осуждения, но глаза все же закатывает.

Мы идем вдоль двора Альдемара, согретого неожиданным солнцем, и останавливаемся у искрящегося бликами фонтана. В руках я сжимаю том «Критики чистого разума» и проклинаю собственную недальновидность.

— Антиквариат с когтями! — ругаюсь себе под нос. — Вместо того, чтобы искать себе ментора, мне придется горбатиться над книгой.

— А чего ты хотела, когда прилюдно усомнилась в методах преподавания нашей Гильотины? Она старая, как сам Альдемар, и наверняка знает, что делает.