Бесстрашные - Борода Елена - Страница 5

Все всполошились. В сопровождении матери Тонио отправился приводить себя в порядок. Минуту спустя, бледный и решительный, он появился на пороге гостиной и твёрдым шагом направился к генералу.

– Если бы вы приказали мне зарезать свинью, – сказал он, блестя глазами, – я бы зарезал вас.

Потом он обернулся к двоюродной бабке:

– Можете насовсем лишить меня сладкого. Я ненавижу пирожные!

С этими словами Тонио вышел. Впервые после случившегося он ощутил, как к горлу подступают слёзы, и кинулся в затаившийся сумрак парка.

Он долго бежал.

Потом долго плакал, упав лицом в траву.

Несмотря на горячий протест, он ощущал странное родство со всеми, кого считал чужими: с генералом, которому несколько лет спустя предстоит погибнуть в Первой мировой, с Этьеном, который тоже погибнет, правда, позже и на другой войне, сражаясь в рядах Сопротивления[1]. Ничего этого Тонио пока не знал.

Потом он лежал на спине в наступившем безмолвии, будто со дна водоёма разглядывая кроны вековых лип. Смеркалось, и деревья казались мрачными и неприветливыми, совсем не такими, как днём. Впрочем, теперь, наверное, вообще всё станет по-другому.

Мальчик поднялся на ноги.

Прежнего Тонио больше не было. Он был оплакан, отпущен и навсегда оставлен под липами замка Сен-Морис, в солнечном краю своего детства.

Мишка помолчал, ковыряя землю носком ботинка.

– Вот, – сказал он. – Больше он никогда никого не убил за всю свою жизнь. Никогда и никого. И делал всё, чтобы другие тоже не убивали.

– Ты за это его любишь? – тихо спросила Стаська.

– И за это тоже. Все знают, что Экзюпери сказал об ответственности за тех, кого мы приручили, но никто не думает, какой он молодец, что не дал своему чувству вины превратиться во что-то другое.

– Это как?

– Вот так. Всегда трудно признать, что виноват. Вместо этого из одного упрямства начинаешь переделывать мир под свою правоту, которая на самом деле и не правота вовсе. И о том, что ты не прав, знаешь только ты – тот, который остался в прошлом. Но скажи мне, кто из взрослых помнит о том, что когда-то был ребёнком? Вот так и становятся злыми.

Стаська подумала и сказала:

– Правда.

Дашка иногда забегала к Стаське поделиться волнениями насчёт Кости.

– Он такой умный, – восхищённо рассказывала она. – Ещё ни разу не сказал, что чего-то не знает. Увлекается историей, представляешь? Это так необычно! Он так рассказывает про Ивана Грозного, про Сталина, про этого, как его, Мака… Макиавелли! И ещё про всяких, кого я даже имён не вспомню. Как будто лично их знал! И ведь не к уроку, а так. Откуда он всё это взял, Стась? Он шесть лет занимался единоборствами. Разными. А ещё он песни сам пишет. Представляешь, такой одарённый…

Стаська слушала, временами даже внимательно. Интерес к личностям вроде Ивана Грозного казался ей скорее подозрительным, чем привлекательным. Вообще-то в истории существовали личности и посимпатичнее.

– Костя не такой, как все! – мечтательно заключала Дашка.

Костя учился в их классе уже месяц с лишним, и за это время все перестали считать его новичком. Он легко и быстро сошёлся со всеми, никому в особенности не отдавая предпочтения. Хотя нет. Один приятель у него всё-таки имелся: как ни странно, тот самый орк и дундук Макс из Мишкиного класса.

Скажи мне, кто твой друг, – ну и так далее. Стаська с Мишкой считали Макса личностью агрессивной и самовлюблённой. Бас-гитарист и солист школьной группы, он был звездой местного значения.

Дашка без особых объяснений заявила свои права на Костю. Она сидела с ним за одной партой, одалживала карандаши, давала списывать домашнее задание.

Однако…

Время от времени Стаська замечала, что Костя смотрит мимо Дашки – на неё. Она не могла ответить, что при этом чувствует и чувствует ли вообще. Пожалуй, что-то трепетало внутри. Но Стаська приписывала это любопытству. Ничему больше.

Что такое любовь, Стаська не знала. В жизни, среди окружавших её людей, не находилось примера тому, что хотелось называть этим словом. Она не верила, что любовь – это благонадёжные отношения Дашкиных родителей, или поспешная влюбчивость самой Дашки, или супружеский деспотизм, царящий в Мишкиной семье. Всё это было не то.

Стаська закрыла окно и теперь опускала жалюзи. Ольга Владимировна попросила её до прихода уборщицы протереть доску и полить цветы.

Сначала заявились Саша с Любой.

– Привет! Мы за тобой.

– У меня – вот. – Стаська отпустила шнур от жалюзи и кивнула на исписанную доску. – Ждать будете?

– Будем! Мы даже помочь можем.

– Нечего тут помогать. Ладно, вваливайтесь.

Стаська оставила близняшек в классе, а сама отправилась сполоснуть тряпку. Возвращаясь, она услышала смех. Открыла дверь и увидела вместе с близняшками Костю и Дашку. Весь этот безбашенный квартет сидел на партах, свесив ноги. При её появлении все замолчали.

– Стась, мы побудем здесь немножечко, ладно? – обернулась к ней Дашка. – У Костика репетиция через час. Мы ходим, ходим, не знаем, куда себя деть. Можно? – Она молитвенно сложила руки.

– Мы же никуда не спешим, – вмешались близняшки. – Или как?

– Да сидите сколько влезет, – буркнула Стаська.

– Давайте поиграем, – предложил Костя.

Сначала играли в «Крокодила». Потом перешли к фантам.

Стаське выпало нарисовать на доске чей-нибудь портрет. Она нарисовала Дашку. Стаська не считала себя великим художником, но Дашкины хвостики и заколки были вполне узнаваемы. Всем понравилось.

Дашку заставили танцевать на столе. Она скинула туфли и под мелодию Костиного телефона выдала несколько па из латины. После этого соскользнула с парты и подошла к доске. Заскрипела мелом, рисуя рядом с собой длинного человечка. Рисовала она тоже не ах, но по неизменному шейному платку в долговязом уродце можно было признать Костю. Нарисованные Даша и Костя держались за руки.

Костя мельком взглянул на Дашкины художества. Она поймала его взгляд и хихикнула. Костя усмехнулся.

Потом задания раздавала Саша, она никак не могла перестроиться после «Крокодила», и Косте досталась пантомима – изобразить любимую вещь. Костя чуть задумался, почесав подбородок, а потом театрально замер, надув щёки и подняв руки над головой.

– Мороженое? – предположила Саша.

– Чупа-чупс, – сказала Дашка.

Костя, сдерживая улыбку из-за надутых щёк, покачал головой: нет.

– Фонарик!

– Букет!

– Микрофон!

– Барабан, – наобум ляпнула Дашка.

Костя засмеялся, опуская руки и присаживаясь на парту.

– Воздушный шар, – сказала Стаська, которая до сих пор молчала.

– В десятку! – обрадовался Костя, хлопнув в ладоши. – Люблю разноцветные воздушные шарики.

Он подошёл к Стаське, снял свой платок с Кукушонком Фиби и повязал ей на шею.

– Приз, – пояснил он.

– А почему ей, а не мне? – ревнивая Дашка картинно надула губы.

– Душа моя, ты же сказала, что не похожа на кукушонка. Чтобы я не делал тебе таких намёков. Я и не намекаю больше.

– По-моему, нам пора. – Дашка подхватила сумку и направилась к выходу.

Проходя мимо доски, Костя притормозил. Взял мел, смахнул Дашкины кудряшки и вместо них подрисовал человечку длинную прямую чёлку. Розовым мелом. Повернул голову и подмигнул Стаське.

– Костя! – позвала Дашка в приоткрытую дверь.

– Уже иду, – отозвался он.

Стаська посмотрела на карикатурную парочку и фыркнула.

С доски пришлось стирать заново.

В воскресенье заявился Мишка. Стаська жила на первом этаже, окно у неё было приоткрыто, и она уже по Мишкиному свисту поняла, что тот пришёл не просто так. Есть что сказать.

– Ты чего? – спросила она, распахнув окно и перегнувшись через подоконник.