Изгнанная жена. А попаданки-таки живучие! (СИ) - Кривенко Анна - Страница 41

Она улыбнулась сквозь слёзы, но в её взгляде было столько тепла, что я невольно расслабилась.

— Няня? — осторожно произнесла я, начиная понимать, кто передо мной.

Она всё ещё держала меня за плечи, всматриваясь в лицо с тревогой.

— Как вы? Ничего не болит? — Она покачала головой. — Говорят, в том поместье, куда вас сослал супруг, появился этот противный Валька, как вы его называли всегда. Неужели снова досаждал вам своим присутствием?

Я моргнула, не понимая.

— Валька? — растерянно переспросила я.

— Валентин, — с явным неудовольствием уточнила няня, поджав губы. — Он же был вашим лютым врагом всю юность. Как узнала, что он там, аж разволновалась.

Я оцепенела.

Врагом? Лютым?

— Вы знаете… — начала я осторожно. — После пережитого у меня… небольшие проблемы с памятью. Расскажите, почему именно мы враждовали?

Няня охнула, всплеснула руками.

— Господи, госпожа моя, да что же это такое?! Память потеряли? Совсем ничего не помните?

Я неловко пожала плечами.

— Только… частично.

Она вздохнула тяжело, качая головой.

— Ах, Настенька, Настенька… Вот ведь судьбинушка как повернулась! Ну, слушайте…

И начала рассказывать…

Няня посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, словно колебалась, стоит ли говорить самое главное. Потом шумно выдохнула и заговорила тише, будто боялась, что кто-то подслушает.

— Госпожа моя… вы действительно ненавидели Валентина, — её голос стал совсем глухим. — Не только лишила его дома, но и…

Она замялась, потом продолжила, понизив голос до шёпота:

— Однажды посадили его в темницу.

Я вздрогнула, глядя на неё во все глаза.

— В темницу?

— Не просто в темницу, — няня судорожно сжала свои натруженные пальцы. — Его избили плетьми до полусмерти. Если бы не его друг-законник, он бы не выбрался.

Я не могла дышать.

— За что? — едва слышно спросила я.

Няня вздохнула с каким-то странным выражением на лице — смесью сожаления и… неприязни.

— Ах, госпожа моя… Если бы вы знали, какой зловредный был этот человек! Коварный, хитрый, с вечной улыбочкой, которой вас так и подначивал. Впрочем, всё началось даже не с него… а с вашего батюшки.

Я слушала этот ужас молча, сердце глухо билось в груди.

— Вы любили своего отца. Да что там — боготворили! Он был для вас всем: и солнцем, и небом, и смыслом жизни. А он, батюшка ваш… — няня покачала головой, — он был человеком добрым, но холодным. Со всеми ровен, со всеми одинаков.

Она вздохнула, словно злясь на старые воспоминания.

— А вот к Валентину… к нему он относился по-другому. Взял в дом сироту, неведомо чей род, пустил под свою крышу, да ещё и воспитывал как родного сына! Это, конечно, вас обижало, потому что Валька всю любовь батюшки вашего забирал себе. Неужели не видел, каков он? Хитрый, наглый, льстивый. Всюду рядом, всюду с вашим батюшкой! Весь дом его терпеть не мог, только он в его сторону и смотрел.

Я почувствовала, как холод проникает мне под кожу.

— А вас, госпожа моя… отец держал подальше. Не удивлюсь, если Валентин и настраивал господина против вас. Вы росли, замечали всё это — и начинали ненавидеть этого поганца…

— Ненавидеть… — эхом повторила я.

— Да, госпожа моя, — кивнула няня. — Вы называли его жалким сиротой, презирали за то, что он жил в вашем доме. Но на самом деле… — она посмотрела на меня пристально. — На самом деле вы завидовали.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Завидовала?

— Вы не могли понять, почему он, приёмыш, заслужил то, чего были лишены вы, родная дочь, — тихо сказала няня. — А потом случилось нечто, что запустило настоящую войну между вами…

Я сглотнула.

— Что?

— Когда вам было пятнадцать, а ему чуть больше, ваш батюшка пообещал ему имя. — Голос няни наполнился горечью. — Собирался дать ему свою фамилию. Официально признать сыном.

Она покачала головой.

— Вы пришли в ярость.

Я сидела молча, не в силах даже пошевелиться.

— Тогда вы поклялись, что выживете его из дома, чего бы вам это ни стоило.

— И что я сделала? — выдохнула я.

Няня тяжело вздохнула.

— Много чего, — женщина опустила глаза. — Не буду и вспоминать, но постарались вы на славу. Всё сделали для того, чтобы выпроводить этого наглеца из вашей семьи…

Она поджала губы.

— Но он… терпел. Всё терпел, молчал. Губы кусал, но не сдавался. А ваш батюшка, как ни странно, всё равно был к нему благосклонен.

Она покачала головой.

— И тогда вы решили уничтожить его. Совсем. И правильно решили, я считаю!

Моё дыхание перехватило.

— Как?

— Вы подстроили обвинение. — Голос няни стал глухим, тяжёлым. — Обвинили его в воровстве!

Я судорожно вцепилась в подол своего платья. Женщина говорила это так просто, будто не рассказывала о диком преступлении.

— А он, выходит, не крал? — прошептала я, сама не зная, откуда во мне вообще остались силы шевелить языком.

— Похоже, что нет…! — скривилась няня. — Но вы… вы подделали бумаги. Всё было сделано так, что любой бы поверил, что он обворовал вашего отца.

Я прикрыла рот рукой, чтобы не застонать.

— Ох, госпожа моя, что тогда было! — продолжала няня. — Ваш батюшка в гневе велел его арестовать. Бросить в темницу. Высечь, чтобы признался. Правда, потом ужасно раскаивался, прощения просил…

Горло перехватило.

— И он… Валентин признался?

Няня покачала головой.

— Нет. Упирался до последнего и готов был костьми лечь, но не признать вину. Он лежал там, истекая кровью, но не сказал ни слова. Упрямство у него было невероятное…

Я закрыла глаза, но слеза скатилась по щеке.

— А потом… его спасли?

— Да. Его друг. Законник. Он нашёл доказательства, что всё это ложь. Он спас его, но… — няня покачала головой. — Но к тому времени ваш батюшка умер.

Я ахнула.

— Отец умер?

— Да. — Глаза няни наполнились слезами. — В ту самую ночь, когда Валентин сбежал из темницы.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Валентин ушёл, — продолжала няня. — Он исчез. Больше не появлялся здесь. А вы… вы праздновали.

— Нет… — прошептала я, прикрывая лицо руками.

— Да. Вы выиграли свою войну, госпожа моя. Но, Боже мой, какой ценой… За батюшкой, конечно, горевали, но… чему быть, гото не миновать. Все мы смертны…

Я молчала, чувствуя, как ледяная рука ужаса сжимает моё сердце.

— Я… я попала в тело чудовища, — прошептала одними губами, и женщина меня не услышала.

Няня погрузилась в тяжелые воспоминания и перестала говорить…

Я не помню, когда женщина ушла. Не заметила, как за ней закрылась дверь, как её шаги растворились в гулкой тишине дома. Всё, что осталось, — это её слова, застрявшие в голове, словно занозы, от которых не избавиться.

Я сидела на кровати, вцепившись пальцами в простыню, и меня трясло.

Темница. Плеть. Кровь. Боль.

Валентин!

Я видела его — перед глазами вставал его взгляд. Холодный, жёсткий, полный презрения, когда мы встретились впервые. Тогда я не понимала, откуда в нём столько отстранённости, отчуждения. Теперь знала.

Он не просто так не доверял мне. Он презирал меня. Считал меня чудовищем.

Я зажмурилась, но перед глазами всё равно вспыхнули воспоминания.

Валентин, стоящий у двери, скрестив руки на груди, изучающий меня с лёгкой насмешкой и диким напряжением.

Валентин, который ухмыляется, когда я злюсь, и в глазах его — жесткая тьма.

Валентин, говорящий что-то колкое, но при этом… заботливо поправляющий плед на детях, укрывая их в холодную ночь.

Я судорожно вздохнула.

Боже, что он за человек!

Он ненавидел меня. Должен был ненавидеть!

Но он полюбил.

Меня.

Своего лютого врага!!!

Как он только смог?..

Я застонала, закрыв ладонями лицо.