"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 94

— Полегчало вроде…

— Вот и лежи так. Не сползай.

Кирена проводила меня до двери.

— Сколь дней? — спросила она негромко.

— Если пить будет и дышать паром, то дней пять-семь. Если к завтрему не полегчает, приду сам. Но поить, не прекращать ни на час.

— Поняла. Я Горту скажу, пусть носит воду. Ему всё одно без дела сидеть нечего.

Я кивнул. Горт справится — он уже привык к чёткому расписанию. Мальчишка запоминал схемы дозирования с первого раза, как хирургический резидент на втором году.

Мы вышли на тропу. Кирена повернула к амбару, а я к дому, но остановился на половине пути.

У восточных ворот частокола стоял Варган и не двигался — смотрел куда-то за брёвна, на землю по ту сторону стены. Одна рука на древке копья, вторая на поясе.

Он не обернулся на мои шаги. Только поднял руку ладонью вниз. «Подойди. Тихо.»

Я подошёл. Встал рядом. Варган кивнул за частокол.

В двадцати метрах от стены, на мягкой земле между корнями, виднелись следы — два ряда, параллельных. Первый — крупный, знакомый: три растопыренных пальца, глубокий оттиск, расстояние между отпечатками около метра. Второй тоже трёхпалый, но мельче вдвое, оттиск неглубокий, шаг короче.

Оба ряда тянулись с юго-востока на северо-запад вдоль частокола, в пятидесяти метрах от ворот.

— Когда? — спросил я.

Варган помолчал. Провёл пальцем по воздуху, указывая на крупный след.

— Ночью. Края не подсохли, земля вокруг не осыпалась. Часа четыре назад, может пять. Крупная шла первой, мелкая следом, почти след в след, но сбивалась. Видишь, вот тут, — он показал место, где мелкий отпечаток съехал влево от крупного на ладонь, — промахнулась. Молодая. Не обучена ходить по чужой тропе.

— Мать и детёныш?

— Или пара. Самка и подросток — не важно. Важно другое — они шли вдоль стены, Лекарь. Не поперёк, не мимо — вдоль. Пятьдесят шагов от ворот. Не атаковали, не пытались перелезть. Шли и… — он помедлил, подбирая слово, — … считали.

— Считали?

Варган повернулся ко мне. Шрам через левый глаз побелел — всегда белел, когда охотник напрягался.

— Считали, сколько нас, как пахнем, где щели в стене. Одна тварь — охотник. Она ходит, берёт добычу, жрёт, уходит. Две — уже стая. Стая не нападает, пока не уверена. Сначала ходит кругами, принюхивается, запоминает, а потом выбирает время.

— И как они охотятся? Вдвоём?

— Видел один раз. Давно, ещё до Корня, когда с отцом ходили к Разлому. Две Трёхпалые взяли Мшистого Оленя — здорового, матёрого, с рогами в три обхвата. Одна вышла спереди — стояла, рычала, топала, отвлекала. Олень развернулся к ней, наклонил рога. А вторая зашла со спины. Один прыжок, и всё — олень не успел понять, откуда удар.

Он замолчал. Мы стояли у ворот, и утренний воздух, сырой и тёплый, пах прелой листвой и ещё чем-то, чего я раньше не замечал — чем-то мускусным, резким, на грани восприятия.

— Это их запах? — я спросил, не вполне уверенный.

Варган втянул воздух медленно, с закрытыми глазами.

— Метка. Не следы, ведь их можно замести. Метку оставляют специально, мочой и железами. Говорят другим: «Тут моё». А нам говорят: «Я знаю, что вы тут».

Я посмотрел на следы ещё раз. Крупный отпечаток, глубокий, уверенный. Мелкий рядом, чуть сбоку. Мать учила детёныша обходить территорию. Как хирург-наставник водит резидента по отделению: «Вот палата, вот процедурная, вот операционная. Запоминай.»

— Что делаем?

— Восточные ворота закрыть насовсем, пока не разберёмся. Частокол проверю к вечеру — все щели, все слабые места. Выход за стену только тройками, с оружием — никого в одиночку. И тебя это тоже касается, Лекарь.

— Я за частокол не хожу.

— Ходишь. К грядке у стены — она снаружи.

— Она внутри. У фундамента.

— Фундамент у южной стены. А южная стена та, где частокол ниже всего. Три бревна там гнилые, я ещё осенью говорил Корявому, чтоб заменил. Он не заменил — теперь это дыра.

Он посмотрел на меня прямо, без выражения.

— Я до вечера залатаю. Кирену попрошу, она брёвна подберёт. Но ты, Лекарь, запомни: два когтя — не один. Одну я возьму. Двоих — нет. Двоих ни один охотник в Корне не возьмёт. Нужна яма, или частокол, или… — он запнулся, — … или нас должно быть столько же, сколько их. А нас — я да Тарек. Мальчишка копьё держит правильно, но удар не поставлен. Кирена топором владеет, но на зверя не ходила ни разу. Остальные — дети, бабы, старики.

— Варган.

— Чего?

— Они уйдут? Если добычи тут не будет, уйдут дальше?

Он долго молчал, потом сплюнул в сторону.

— Может, если в лесу хватает дичи. Но дичь мигрирует, ты замечал? Прыгуны ушли с восточной стороны ещё неделю назад. Олени не заходят южнее Разлома. Тварь сжирает всё вокруг, а потом ищет новое кормовое место. И знаешь, что самое обидное?

— Что?

— Самая жирная кормовая база в округе — за этим частоколом.

Он хлопнул ладонью по бревну и пошёл к мастерской Кирены, не оглядываясь.

Вечер пришёл незаметно.

Кристаллы в кронах набрали медную яркость, залив частокол и крыши рыжеватым сиянием. Где-то за амбаром стучал топор. Кирена с Варганом меняли гнилые брёвна в южной стене. Тарек носил воду к дому Греты, и каждый раз, проходя мимо моего крыльца, бросал короткий взгляд, будто проверяя, на месте ли я, не исчез ли.

Я вернулся к грядке.

Присел у фундамента, в привычном месте, где земля мягче и теплее от остаточного жара стены. Стянул рукава до локтей. Вдавил ладони в грунт — пальцы вошли до вторых фаланг легко, без усилия.

Покалывание пришло за секунду.

Не за три, как неделю назад, и не за две, как позавчера — за одну. Тело ждало контакта, как ждёт воды пересохшее русло, готовое принять поток мгновенно, всей площадью.

Плечи. Правое.

Теснина. Поток сузился, но не остановился. Я не давил, а наблюдал. Как стоишь у операционного стола, когда ткань сопротивляется скальпелю, и не режешь, а позволяешь лезвию найти слой. Ткань сама раскрывается, если угол правильный.

Плечо пропустило не полностью — я чувствовал сужение процентов на тридцать, но поток не гас, а шёл дальше: через ключицу, по грудине, мимо сердца. Мотор откликнулся одиночным толчком — сильным, уверенным, как рукопожатие.

Солнечное сплетение. Узел. Тепло уплотнилось здесь, стало плотнее, гуще, и на мгновение я ощутил что-то новое, похожее на вращение. Как будто жидкость, попадая в расширение трубы, закручивалась в медленный водоворот, прежде чем пойти дальше. Водоворот длился полсекунды или меньше, и поток хлынул обратно: по рёбрам, к лопаткам, через позвоночник, вниз, к плечам, к рукам, к ладоням.

В землю.

Петля замкнулась. Контур.

Я считал дыхательные циклы. Вдох — два толчка чужого ритма. Выдох — один. Вдох — два. Выдох — один. Медленнее, чем пульс. Глубже. Ритм, который шёл не из моего тела, а через него — снизу вверх и обратно вниз.

Одиннадцать минут, двенадцать. Правое плечо пульсировало, теснина расширялась, как сосуд под нагрузкой. Микроповреждение стенки, восстановление, просвет шире, тот же принцип, что с артериями бегуна, который каждый день добавляет по сотне метров к дистанции.

Тринадцать минут.

Поток начал слабеть. Толчки стали реже, тоньше. Тепло отхлынуло от солнечного сплетения к рёбрам. От рёбер к плечам. Через руки в землю. Растворилось, как растворяется сахар в воде — полностью, без остатка.

Тишина. Руки в земле. Грязные ладони, чёрные ногти. Обычное тело обычного мальчишки, истощённого и больного.

Тринадцать минут, а позавчера было одиннадцать. Плюс два за двое суток. Каналы адаптировались — расширялись, укреплялись, привыкали к нагрузке. Не так быстро, как я бы хотел, но неуклонно, как ризоиды Мха, врастающие в грунт по миллиметру в день.

Я не стал вытаскивать руки сразу — сидел, опустив взгляд на грядку. Три бурых фрагмента Мха на тёмном грунте, политые, влажные, в медном свете кристаллов.

И увидел.

Ризоиды первого фрагмента — белёсые нити на чёрной земле. Четыре штуки, тонкие, едва различимые. Но я видел их ясно, отчётливо, как видят текст в хорошо освещённой книге. Каждая нить отдельно, с мельчайшей тенью по краю, с чуть более тёмным кончиком, вросшим в гумус.