"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 279

— Мор — хороший учитель, — сказал я. — Когда люди умирают каждый день, учишься быстро. Или умираешь сам.

Рен смотрел на меня ещё три секунды, потом кивнул.

— Справедливо.

Он повернулся к рыжебородому Стражу и жестом показал: привал. Стражи сняли арбалеты, носильщик с облегчением опустил вьюк на корень. Рен обошёл поляну по периметру, осматривая грунт. Наклонился, провёл пальцами по мху на корне. Поднёс руку к лицу, понюхал. Потом выпрямился и посмотрел на восток, в сторону деревни.

Девять минут с начала Подавления. Пять-шесть осталось.

Рен расстегнул чехол на поясе.

Движение было привычным, отработанным до автоматизма, как моё собственное движение, когда я доставал дозатор. Указательный палец отщёлкнул застёжку, ладонь обхватила содержимое, и из чехла появился стержень.

Рен держал стержень перед собой горизонтально, на уровне груди. Движение небрежное, рутинное, так врач поднимает стетоскоп, готовясь выслушать пациента.

Кристалл начал светиться.

Я ожидал розового. Далин описывал розовый: слабое свечение, индикация повышенной витальной активности в радиусе пятисот метров. Розовый означал аномалию, но аномалию терпимую, объяснимую, вписывающуюся в рамки того, что можно списать на близость Жилы.

Свечение было не розовым.

Кристалл загорелся алым — густым, плотным, насыщенным. Свет шёл из глубины камня, разливаясь по граням, как кровь разливается по капиллярам, заполняя каждую трещину, каждую внутреннюю полость. Алый. Цвет артериальной крови. Цвет, который хирург видит, когда скальпель рассекает стенку аорты.

Свет был настолько ярким, что высветил лицо Рена снизу. Тени залегли в глазницах, вертикальные морщины у рта стали глубже, и на мгновение его лицо превратилось в маску из чёрного и красного.

Рен замер.

Стражи за его спиной замерли тоже. Рыжебородый положил руку на рукоять клинка. Молодой Страж шагнул ближе к Рену, прикрывая фланг. Носильщик отступил к корню, прижимаясь к нему спиной.

Рен смотрел на стержень. Потом медленно повернул его, меняя угол, как будто пытался поймать источник сигнала. Кристалл не потускнел. Алый свет оставался ровным, устойчивым, густым.

Потом Рен поднял глаза и посмотрел на меня.

Маска вежливости, державшаяся с первой секунды разговора, треснула. На её месте я увидел то, что узнал бы в любом мире и в любом теле, потому что видел это в зеркале каждый раз, когда оказывался перед случаем, не описанным ни в одном учебнике.

Глаза Рена горели.

Профессиональный интерес. Голод исследователя, который обнаружил нечто, выходящее за рамки известного. Я знал этот взгляд. Я сам смотрел так на аневризму Воронова, когда впервые увидел снимки: невозможная конфигурация, смертельно опасная, за которую никто не брался и именно поэтому притягивающая, как свет притягивает мотылька.

— Интересно, — сказал Рен.

Одно слово. Сухое, тихое. И в нём я услышал всё: угрозу, любопытство и обещание того, что этот человек не уйдёт, пока не получит ответы.

Аскер стоял рядом со мной. Я чувствовал его пульс через вибрацию воздуха между нами — подскочил до девяноста, может, девяноста пяти. Лицо старосты оставалось каменным, но я знал, чего ему стоило это спокойствие.

Рен опустил стержень. Алый свет погас, и кристалл снова стал прозрачным, тёмным, безжизненным. Тени на лице инспектора разгладились.

Он убрал Щуп обратно в чехол. Застегнул. Поправил плащ. Достал пластину из коры и записал три длинных строки, потом четвёртую, потом подчеркнул первую.

— Старшина, — обратился он к рыжебородому Стражу, не поднимая головы от записей. — Мы задержимся.

— Надолго? — спросил рыжебородый.

Рен убрал пластину. Посмотрел на деревню, где за деревьями угадывался силуэт частокола и крыши домов.

— Посмотрим, — сказал он. — Это зависит от ответов, которые я получу.

Он повернулся ко мне.

— Алхимик, — сказал Рен. — Вы обещали демонстрацию.

— Обещал.

— Хорошо. Я бы хотел начать с неё. А потом разговор. Вы, я, ваш чай, ваши черепки с записями, и очень много вопросов.

Он чуть склонил голову набок. Движение почти человеческое, почти дружелюбное. Почти.

— Вы ведь не против?

Одиннадцать минут Подавления. Виски начинали ныть. Ещё три минуты, может четыре, и откат ударит. Мне нужно дойти до мастерской, отключить Подавление и выпить воды, прежде чем ноги станут ватными.

— Буду рад показать, — сказал я.

И в янтарных глазах инспектора пятого Круга, смотревших на меня поверх застёгнутого чехла, где покоился Щуп с кристаллом, только что горевшим алым, я увидел то, чего боялся больше всего — интерес учёного, обнаружившего аномалию, которую стоит изучить, прежде чем решить, что с ней делать.

Откат пришёл на тропе между вторым и третьим поворотом.

Я шёл на полшага впереди Рена, показывая дорогу к деревне, и считал оставшееся время Подавления. Тринадцатая минута. Четырнадцатая. На пятнадцатой Рубцовый Узел разжался, как кулак, который слишком долго сжимали, и всё, что я удерживал внутри, хлынуло наружу.

Мир качнулся. Ноги стали ватными, в висках застучало, и по языку разлился кислый привкус, какой бывает при резком падении сахара в крови. Я остановился, опершись ладонью о выступ корня, и сделал вид, что разглядываю огороды справа от тропы.

— Здесь наши грядки, — сказал я, надеясь, что голос звучит ровно. — Кровяной Мох. Полтора месяца назад было три фрагмента, сейчас покрытие выросло втрое.

Рен остановился рядом. Присел на корточки, тронул мох кончиками пальцев, поднёс руку к лицу. Понюхал. Достал пластину и записал две строки. Движения неторопливые, аккуратные, и я мысленно поблагодарил его педантичность за эти лишние двадцать секунд, пока тошнота отступала.

— Ростовая аномалия, — сказал Рен, не глядя на меня. — Вегетативный цикл сокращён минимум вдвое. Визуально здоровый мох, без мутаций.

Я кивнул и убрал руку с корня. Колени держали. Рубцовый Узел вернулся в штатный режим, и я чувствовал, как витальный фон тела поднимается обратно.

Рен выпрямился. Янтарные глаза скользнули по мне на долю секунды, не дольше. Потом он убрал пластину и жестом показал вести дальше.

Он заметил. Разумеется, он заметил. Инспектор пятого Круга не мог не почувствовать, что витальный фон его провожатого изменился за те полторы минуты, что мы стояли у грядок. Секунду назад первый Круг, подавленный, тусклый. Сейчас тот же первый Круг, но чуть плотнее, чуть увереннее, как будто развернулся лист, который был скручен.

Рен не прокомментировал. Он записал.

…

Мастерская встретила запахом мха и угля.

Горт расставил всё ещё до нашего прихода: рабочий стол вычищен, на нём чашка с колодезной водой, комплект Индикатора Мора в кожаном мешочке и три склянки Корневых Капель, выстроенные в ряд по размеру. Сам парень стоял у очага, прямой и напряжённый, с руками за спиной. Когда дверь открылась, он коротко поклонился мне, потом Рену.

Инспектор обвёл комнату взглядом медленно, как фотоаппарат с длинной выдержкой. Полки со склянками. Черепки с записями на стене. Угольная колонна в углу, три слоя ткани, два слоя угля, глиняный черепок-воронка. Горшок с плесенью Наро, накрытый мокрой тряпкой. Инструменты на крючках: костяная игла, каменный ступка-пестик, пипетка-дозатор из полого стебля.

— Это всё? — спросил он.

— Это всё, — ответил я.

Он кивнул. Обошёл стол, провёл пальцем по поверхности, посмотрел на палец. Чисто. Горт постарался. Потом Рен снял плащ, повесил на крюк у двери и сел на табуретку, скрестив руки на груди.

— Показывайте.

Я взял мешочек, развязал тесьму и выложил содержимое на стол. Зерно-катализатор в смоляной оболочке тёмно-коричневое, размером с горошину. Рядом поставил склянку с реагентом, запечатанную воском. И тонкую деревянную лопатку для помешивания.

— Индикатор Мора, — сказал я. — Полевой комплект. Принцип: микродоза субстанции в Зерне создаёт фон, на котором реагент меняет цвет при контакте с маркерами Кровяного Мора. Зелёный — чисто. Бордовый — однозначно заражение.