"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 202

Тарек остановился. Я почти налетел на него, ведь в темноте расстояние между нами сократилось до полутора шагов.

— Справа, — прошептал он. — Шагов сорок. Стоит.

Я повернул голову. Обращённый покачивался у основания мёртвого вяза. Его витальная сигнатура была тусклой, почти угасшей — мицелий давно сожрал всё живое и теперь просто удерживал каркас, используя его как ретрансляционную вышку. Узел принимал сигнал от соседних узлов и передавал дальше, к деревне, и в этом был весь его смысл.

— Он нас не видит, — сказал я так тихо, как мог. — Бальзам экранирует. Но если подойти ближе пяти метров, может среагировать на звук или вибрацию грунта. Обходим слева.

Тарек кивнул и мы сошли с тропы. Земля под ногами стала мягче, глинистее, опавшие листья хрустели, и каждый хруст отдавался в моих ушах как выстрел. Но обращённый не повернулся. Его чёрные глаза смотрели на северо-запад, туда, где за деревьями пульсировала деревня — единственный источник живого тепла в радиусе километров, и даже сквозь бальзам он чувствовал её, как акула чувствует каплю крови в океане.

Мы прошли мимо. Потом мимо второго, стоявшего у поваленного ствола в ста метрах дальше. Потом мимо третьего, и этот был женщиной с висящей на суставе рукой, и её рот был открыт, и в провале рта поблёскивала чернота мицелия, проросшего через нёбо.

Я старался не смотреть. Считал шаги вместо этого, привязывая пульс к ритму ходьбы: восемьдесят четыре удара в минуту — чуть выше моей нормы, но терпимо.

Через полчаса лес изменился.

Сначала исчезли одиночные узлы. Последний обращённый остался в четырёхстах метрах позади, а впереди витальное зрение показывало только мицелий в грунте — густой, плотный, тянущийся к югу, как кабельная трасса. Потом исчезли звуки — не стало шороха мелкой живности в подстилке, не стало потрескивания коры, не стало даже ветра. Тишина была настолько полной, что я слышал собственный пульс в ушах и дыхание Тарека в двух шагах впереди, и больше ничего.

И потом исчез свет.

Исчезло то остаточное свечение, которое в Подлеске всегда есть, даже ночью: отблески фосфоресцирующих грибов, слабое мерцание гнилушек, блеск влаги на коре. Здесь не было ничего. Абсолютная, непроглядная темнота, в которой мои глаза стали бесполезны.

Тарек остановился. Я слышал, как он медленно выдохнул через нос — длинный, контролируемый выдох охотника, который учуял добычу и решает, бежать или ждать.

— Мёртвая зона, — сказал он. Голос тише шёпота, почти одним движением губ. — Даже мох сдох. Мы близко?

— Близко.

Я присел на корточки и прижал ладонь к земле. Контур замкнулся мгновенно, и витальное зрение полыхнуло так ярко, что я зажмурился от внутренней вспышки. Мицелий в грунте был здесь в десять раз плотнее, чем у деревни. И все они тянулись в одну точку, как ручьи, стекающие в озеро.

Двести метров. Может, двести пятьдесят. Прямо на юг.

— Иди за мной, — сказал я и встал. — Держись на расстоянии вытянутой руки. Я вижу дорогу.

Это правда и не совсем правда одновременно. Витальное зрение показывало мне сеть под ногами, и по ней я мог ориентироваться, мицелий обтекал крупные камни и корни, создавая пустоты, в которые можно было ставить ноги. Но сам лес оставался невидимым, и если бы на пути оказалась низко висящая ветка или яма, я бы узнал о ней только при столкновении.

Тарек положил руку мне на плечо не для поддержки, а для связи. Его пальцы были сухими и твёрдыми, как кусок дерева, и в их хватке я чувствовал то, что он не произнёс вслух: «Я здесь. Веди».

Мы шли двести метров, и каждый шаг я отсчитывал, привязывая к пульсу. На сто сорок третьем шаге температура воздуха резко упала на два-три градуса, как будто мы вошли в холодильник. Кожу на руках покрыли мурашки, и не только от холода: запах изменился. Гниль и сырость, сопровождавшие нас от деревни, исчезли, и вместо них пришёл металлический привкус, который я ощущал не носом, а горлом.

На сто семьдесят шестом шаге земля под ногами завибрировала.

На двести четвёртом шаге Тарек сжал моё плечо. Его пальцы стали как тиски.

— Вижу, — выдохнул он.

Я поднял голову. Впереди, за последними мёртвыми стволами, открывалось пространство — поляна, различимая только потому, что над ней не было крон, и небо, заслонённое верхними ярусами леса, давало чуть больше рассеянного света, чем абсолютная тьма между деревьями.

И в центре этого пространства стоял силуэт.

…

Пень Виридис Максимус.

Я знал, что они бывают большими. Видел остатки таких деревьев в деревне Обугленный Корень, вокруг которого строилась вся планировка Пепельного Корня, был четырёх метров в поперечнике, и жители считали его гигантом. Этот был больше ощутимо: метра четыре с половиной от одного края до другого, если мерить по корням, и полтора метра в высоту. Срез был неровным, рваным. Оно сломалось само, и его ствол, упавший на юг, лежал в двадцати шагах от пня, превратившись в бугор чёрной трухи, оплетённый мицелием. Корни выступали из земли на высоту моего бедра и расходились от пня, как лучи звезды — толстые, массивные, вросшие в породу, некоторые были толще моего торса.

Поляна вокруг пня была мёртвой — ни травинки, ни мха, ни даже лишайника на камнях. Земля голая, потрескавшаяся, как дно пересохшего пруда, и по этим трещинам тоже шёл мицелий чёрные нити, пульсирующие в собственном ритме.

Я остановился на краю поляны и дышал. Воздух был холодным и тяжёлым, и привкус металла стал сильнее, похожий не на медь, а на кровь, ту самую субстанцию Кровяных Жил, которую я чувствовал при контакте с грунтом. Только здесь она была повсюду: в воздухе, в земле, в моих лёгких, и каждый вдох покалывал горло, как если бы я вдыхал мельчайшие иглы.

Тарек стоял за моей спиной. Его дыхание было ровным, но я чувствовал его напряжение.

— Вот оно, — сказал я.

Тарек посмотрел на пень, потом на меня.

— Выглядит мёртвым.

— Дерево мёртво. А то, что в нём, очень даже живо.

Шагнул на поляну. Первый шаг по голой земле, и контур отозвался так, будто я наступил на оголённый провод. Информация хлынула через стопы вверх по ногам, в позвоночник, в солнечное сплетение. Витальное зрение вспыхнуло с такой интенсивностью, что я на секунду потерял обычное зрение, и мир перед глазами превратился в трёхмерную карту энергетических потоков.

Двенадцать магистральных корней.

Я видел их теперь не как древесину, а как каналы. Каждый корень нёс сигнал, и каждый сигнал отличался от соседнего, как отличаются частоты радиостанций. Три корня, уходившие на север и северо-запад, несли высокочастотную пульсацию, словно некие команды для обращённых у стен деревни. Четыре корня, тянувшиеся на восток и юго-восток, транслировали что-то другое: длинные, медленные волны, похожие на навигационные маяки, которыми колонны ориентировались на марше. Два корня шли на запад, к группе из сорока одного обращённого, который двигался к деревне. Три корня уходили вертикально вниз, в глубину, туда, где на четырёх-пяти метрах начиналась зона влияния Жилы.

Мицелий не создал эту систему, я видел это с абсолютной ясностью. Корневая архитектура Виридис Максимус формировалась столетиями — живое дерево прокладывало каналы, углубляло связи с породой, выстраивало инфраструктуру, которой пользовалась вся экосистема. Когда дерево погибло, каналы остались — пустые, сухие, с идеальной проводимостью — мёртвая древесина была лучшим кабелем, чем живая, потому что не сопротивлялась. Мицелий занял готовую сеть, как оккупационная армия занимает дороги побеждённой страны.

— Стой здесь, — сказал я Тареку. — Если упаду, не трогай меня. Если потеряю сознание, то считай до ста. Если к ста не приду в себя, тащи обратно.

Тарек снял руку с моего плеча. Он отступил на три шага, встал у ближайшего мёртвого ствола и перехватил копьё двумя руками. Его лицо было невидимым в темноте, но голос, когда он заговорил, был ровным и спокойным.

— Варган говорил, что лекарь Наро слушал землю, прежде чем лечить. Прикладывал ухо к камню и ждал.