"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 192

Дагон спал рядом с девочкой, положив руку ей на плечо. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом, как у человека, который засыпает не от усталости, а от изнеможения, когда организм просто выключает сознание, не спрашивая разрешения.

Девочка сидела прямо. Это первое, что я заметил, и от этого по спине прошла волна холода, не имеющая отношения к ночной температуре.

Оба глаза были открыты.

Я прижал ладонь к стене загона. Корень под фундаментом отозвался, контур замкнулся, витальное зрение вспыхнуло.

Кокон в гипоталамусе девочки пульсировал. Это было привычно — плотный клубок мицелия, свернувшийся вокруг глубинных структур мозга, как паразит, оплетающий нерв. Но к нему тянулись новые нити, и они шли не горизонтально, не от сети обращённых, которая расстилалась по поверхности, как грибница по гнилому бревну — они шли вертикально. Из земли, из грунта, из тех глубин, где кончались корни деревьев и начинались Корневища.

Глубинный пульс отзывался в коконе девочки, как эхо в пещере. Каждый удар проходил по вертикальным нитям, и кокон вздрагивал в ответ, и серебристые прожилки в левом глазу вспыхивали на долю секунды, синхронно с ударом, с пульсом, с дыханием чего-то невообразимо далёкого и невообразимо древнего.

Девочка принимала не только горизонтальный сигнал от обращённых, но и вертикальный из Корневищ, от того, что пульсировало там раз в минуту.

Правая половина губы шевельнулась:

— Папа, мне больно.

Ормен не повернулся. Продолжал качаться, глядя в пустоту.

Левая часть губы:

— Корень.

Правая:

— Голова болит сильно. Как когда зуб болел, помнишь? Только везде.

Левая:

— Корень. Глубоко. Просыпается.

Я стоял у стены, не дыша.

Оба глаза девочки стали чёрными.

Не так, как у обращённых — у тех чернота была мёртвой, глухой, как дно высохшего колодца. Здесь чернота была живой: серебристые прожилки бежали по обоим глазам, пульсируя, как сосуды на витальном зрении, и в глубине этой черноты что-то двигалось, что-то, для чего у меня не было слов, потому что я никогда не видел ничего подобного ни в этом мире, ни в прошлом.

Несколько секунд тишины. Дагон спал. Ормен качался. Факел на вышке трещал.

Потом раздался удар, который я ощутил через подошвы ботинок, через стену, через землю, через корень, к которому я прижимал ладонь. Далёкий, глубокий, тяжёлый, как удар огромного барабана, обтянутого камнем, под толщей породы. Один удар, и вибрация от него прошла через всё тело и растворилась, оставив после себя гулкую тишину, в которой даже скрежет обращённых показался ненастоящим, мелким, второстепенным.

Девочка произнесла одно слово:

— Корень.

И замолкла. Оба глаза закрылись одновременно, как закрываются глаза у человека, которого выключили. Тело девочки осело на шкуру, голова упала набок, и через секунду она дышала ровно и глубоко, как ребёнок, который заснул после долгого плача.

Дагон шевельнулся во сне, подтянул её ближе к себе и затих.

Ормен перестал качаться. Повернул голову и посмотрел на меня через щель в стене, и в его глазах было что-то новое.

— Ты слышал? — спросил он шёпотом.

— Слышал, — ответил я.

— Что это?

Я не знал, что это. Знал, что в Корневищах, где-то далеко внизу, под слоями мёртвых корней и живых, под Жилой и под мицелием, под всем, что я успел изучить и понять за эти недели, что-то пульсировало раз в минуту, ровно и спокойно, как пульсирует сердце спящего великана. И оно не спало или уже не спало, или просыпалось медленно, как просыпаются существа, которые спали так долго, что мир вокруг них успел измениться до неузнаваемости.

— Не знаю, — сказал я Ормену. — Пока не знаю.

Он кивнул и отвернулся. Снова обхватил колени руками. Но качаться не стал, просто сидел, и в тишине я слышал его дыхание — неровное, рваное, дыхание человека, который получил ещё один вопрос в мире, где и без того было слишком много вопросов и слишком мало ответов.

Я убрал ладонь от стены и пошёл к дому Наро. Горт уже вернулся: у двери стояли два мешка, связка верёвок и нож в кожаном чехле, разложенные аккуратно, как хирургические инструменты на лотке. Он спал на шкуре у стены, свернувшись калачиком, и его дыхание было ровным, спокойным, как дыхание человека, который сделал всё, что мог, и доверил остальное утру.

Я лёг на кровать, закрыл глаза и слушал звуки этого мира.

Корень.

Я не знал, что это слово означает, но чувствовал, что скоро узнаю, и это знание будет стоить дорого, как стоило дорого всё, что узнал в этом мире: каждое открытие оплачивалось кровью, или временем, или чьей-то жизнью, и я подозревал, что на этот раз цена будет самой высокой.

Закрыл глаза и заставил себя уснуть, потому что завтра мне понадобится всё, что у меня есть — знания, руки, бальзам, нож и четверо людей, готовых идти за ворота в мир, где человек не хозяин и не гость, а добыча.

Сон пришёл не сразу, но пришёл.

Бальзам получился гуще, чем вчерашний образец.

Я размешивал его костяной палочкой в глиняной плошке, и в доме стоял запах, который за последние часы стал для меня привычным. Жир принял в себя сок красножильника и каплю экстракта, загустел до консистенции оконной замазки, и когда я провёл палочкой по стенке плошки, след остался ровным — не стекал, не расслаивался.

— Горт.

Парень подал вторую плошку — чистую, и я разделил бальзам на две порции. Основная, побольше, подойдёт для группы. Остаток, с палец толщиной на дне, как некий резерв на случай, если придётся обновить слой.

— Запоминай: четыре части сока, одна часть экстракта, пять частей жира, — сказал я, не отрывая взгляда от плошки. — Если не вернусь — рецепт на черепке, третий слева. Мешать до однородности, без комков. Комок — это дыра в экране, а дыра — это смерть. Понял?

Горт кивнул, и в полутьме я видел, как он сглотнул. Но голос, когда он ответил, был ровным, и я отметил это про себя с тихим удовлетворением человека, который видит результат обучения:

— Четыре-один-пять. Без комков. Понял.

Я зачерпнул бальзам двумя пальцами и начал наносить на левую руку. Слой должен быть плотным, непрерывным, как вторая кожа.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

Покрытие: 87% открытых участков кожи.

Экранирование витального сигнала: АКТИВНО.

Оценочный таймер: 6–8 часов.

Примечание: пот и механическое трение

снижают эффективность на 30% через 4 часа.

Рекомендация: избегать прямого контакта

с водой и абразивными поверхностями.

До восточного склона, если верить Тареку, сорок минут быстрым шагом. Час на сбор. Сорок минут обратно. Итого два с половиной часа, если всё пройдёт гладко, а если нет, у нас всё равно был запас в четыре-пять часов до критического снижения.

Я вытер руки о тряпку, взял обе плошки и вышел на крыльцо.

…

У ворот уже ждали.

Тарек стоял чуть в стороне от остальных. Копьё в правой руке, нож на поясе, за спиной связка верёвок, уложенная компактно, как хирургический набор. Он не разминался, не переступал с ноги на ногу, не крутил головой, а просто стоял, как застывшая скульптура.

Два собирателя рядом с ним выглядели иначе — оба крепкие, из тех двадцати трёх зелёных, которых Бран разбил на бригады ещё на первой неделе. Первый, что повыше — сутулый парень лет двадцати пяти с обветренным лицом и руками лесоруба — широкими, жилистыми, с мозолями на каждом пальце. Кирена вчера назвала его Дагер. Второй чуть моложе, безбородый, с вытянутым лицом, на котором проступали скулы, как проступают рёбра у голодающего — Эдис, кажется. Оба держали на плечах мешки из грубого полотна, пустые, но объёмные, и оба смотрели на плошку в моих руках с одинаковым выражением.

— Подходите, — сказал я, опускаясь на колено и ставя плошку на утоптанную землю. — Руки, шея, лицо, уши. Особенно уши, за ними и под мочкой. Слой должен быть плотным, непрерывным. Если останется хоть полоска чистой кожи, то вы как фонарь в темноте, и каждая тварь за стеной увидит вас мгновенно.