"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 180

— Лекарь! — голос Тарека резкий, как удар кнута.

Я вскинул голову.

Обращённые на периметре чаши пришли в движение.

Они шли внутрь, к краю деформированной зоны, и их тела, повёрнутые ко мне, двигались с синхронностью, от которой у меня похолодело в животе, потому что так не ходят отдельные существа, так ходит одно существо, управляющее несколькими телами одновременно.

Девочка с чёрными глазами, шедшая за нами от мёртвой зоны, стояла в десяти метрах от края чаши. Она переступала ногами на месте, и её улыбка стала шире, черные глаза не мигали.

Жила почувствовала меня так же, как я почувствовал её. Контакт был двусторонним, и сеть зафиксировала не просто «помеху», которую она чувствовала через проводников в лагере, а прямой источник серебряной энергии, вошедший в контакт с её телом, ввёдший в неё субстанцию, которая заставляла мицелий отступать. Я стал не помехой, а угрозой, и сеть ответила единственным доступным ей способом: направила узлы к источнику угрозы.

— Уходим, — сказал я, поднимаясь.

Тарек уже двигался. Он не спрашивал, не оглядывался, не ждал моих инструкций, он видел то же, что видел я, и его ноги приняли решение раньше, чем голова.

Мы вышли из чаши через северный край — единственный, где обращённых не было, потому что там начинался каменистый подъём. Слепая зона, через которую сеть не могла направлять своих проводников.

За спиной обращённые вошли в чашу.

…

Бег по каменистому склону — это не бег, а управляемое падение. Ноги скользят, камни вылетают из-под подошв, руки хватаются за кривые стволы, которые ломаются в пальцах, потому что они мёртвые и хрупкие, как стекло. Я бежал, и Тарек впереди, прижимая мешок к боку левой рукой, и его правая нога приземлялась неуверенно, с лёгким подвихом, которого не было утром.

— Нога? — крикнул я.

— Корень! — бросил он через плечо. — Подвернул, когда вставал. Терпимо — не отстану!

Мы скатились с гряды на тропу, ведущую к деревне, и здесь я почувствовал то, чего раньше не мог почувствовать на бегу — вибрацию сети через подошвы ботинок.

Пассивная тональность. Каждый шаг левой ногой и появлялась вспышка — корневая сеть отзывалась картинкой — размытой, неточной, как рентген через ватное одеяло, но достаточной.

Я бежал и одновременно «слышал» лес вокруг себя, и обращённые горели в этом восприятии, как маяки в ночи: их тридцатиударный пульс синхронный, одинаковый, невозможный для живых людей, выделялся на фоне слабого шёпота умирающих корней так же ясно, как красная точка лазера на белой стене.

Три за спиной. Они шли из чаши, и их скорость была выше, чем на подходе, ведь мицелий, получив сигнал от Жилы, подстегнул тела, выжимая из мышц больше, чем мёртвая нервная система могла координировать. Их походка стала быстрее, но ещё хуже — спотыкающаяся, дёрганая, как у кукол, которых дёргают за нитки изо всех сил.

Два справа, ниже по склону. Эти обходили, пытаясь перекрыть тропу, и их маршрут был не случайным.

И впереди, на тропе, ещё группа — пять или шесть маячков, сбившихся в кучу, двигались навстречу, стянутые ответным импульсом Жилы, направленные к источнику серебряной энергии.

— Влево! — крикнул я Тареку. — Через буковую рощу!

Он не переспросил. Свернул с тропы, перескочил через поваленный ствол и нырнул в рощу, и я нырнул следом.

И я оказался прав в прошлый раз.

Маячки за спиной, которые до этого двигались уверенно, целенаправленно, как ракеты с тепловой наводкой, внезапно замедлились. Через двадцать шагов по роще я обернулся и увидел, как крупный мужчина в разодранной одежде плотника, остановился на краю рощи. Его голова дёрнулась влево, вправо, как дёргается голова собаки, потерявшей след. Чёрные глаза вращались в орбитах, но не видели, потому что «видел» не он, а мицелий, а мицелий здесь не имел навигации.

Тарек это тоже увидел.

— Они слепнут тут, — выдохнул он тяжело, с хрипотцой, и пот стекал по его лицу. — Как та тварь шестилапая, только наоборот.

— Мицелий использует корневую сеть, — я говорил на бегу, задыхаясь, и каждое слово стоило усилия. — Здесь сети нет. Они теряют связь с… с главным. С тем, кто управляет.

— Значит, через рощу нас не достанут?

— Не достанут, пока мы внутри. Но роща кончается через триста метров.

Тарек выругался. Он бежал, хромая на правую ногу, и хромота усиливалась с каждым шагом, и я видел, как он компенсирует — переносит вес на левую, укорачивает шаг, стискивает зубы.

— Дай мешок.

— Не дам.

— Тарек, ты хромаешь. Мешок весит сраных пять кило. Отдай!

Он обернулся на бегу, и его лицо было мокрым от пота и красным от натуги, но в глазах стояла та же холодная упрямость.

— Ты сказал, что мешок важнее нас. Значит, нести должен тот, кто быстрее бегает, а бегаю быстрее я, даже с ногой. Ты, Лекарь, бегаешь, как беременная корова.

Я не стал спорить, потому что он прав.

Роща кончилась. Деревья расступились, и под ногами снова появились крупные корни, связанные в сеть, и тональность вернулась. Обращённые за спиной, оставшиеся на краю рощи, снова поймали сигнал и двинулись, но дистанция увеличилась: пока мы бежали через слепую зону, они потеряли две минуты, блуждая на границе.

Впереди тропа к деревне. Последний километр. Я знал этот участок наизусть: подъём, поворот у расщеплённой ели, спуск к ручью, подъём к просеке, и за просекой частокол.

И на этом последнем километре я впервые за весь поход прислушался к собственному сердцу.

Пульс — восемьдесят два. Ровный. Ни одного перебоя за все время бега. Утренняя доза тысячелистника отработала своё четырнадцать часов назад, и то, что стучало у меня в груди, стучало само — без лекарства, без подпитки от корней, без медитации.

Пограничные клетки рубца, пробуждённые контактом с Жилой, сокращались в такт с остальным миокардом, и фиброзная ткань, которая месяц назад была мёртвой прокладкой между живыми волокнами, теперь работала — пусть слабо, пусть на пределе, но работала, и сердце, впервые с момента моего попадания в это тело, билось не вопреки своей болезни, а вместе с ней, включив в контур то, что раньше было балластом.

Это не исцеление. До первого Круга оставались недели, может, месяц, и рубец не исчез, а просто ожил по краям. Но разница между «мёртвый рубец» и «живой рубец» — это разница между инвалидом и выздоравливающим, и я бежал, и сердце стучало, и впервые за всё время бежал не потому что мог, а потому что хотел, и это было странное, головокружительное чувство, от которого хотелось смеяться, и я бы, наверное, рассмеялся, если бы за спиной не шли мёртвые дети с чёрными глазами.

Подъём к просеке. Тарек впереди, я за ним, дыхание рваное, ноги горят, но пульс ровный.

Просека. Частокол. Южная вышка.

Дрен стоял на вышке, привалившись к перилам, и его крик разнёсся по утреннему лесу так, что я вздрогнул, потому что за два часа бега и тишины привык к шёпоту и треску веток, а не к человеческому голосу на полную мощность:

— Вижу! Вижу их! Бегите!

Ворота начали открываться. Скрипнули петли, и створка пошла внутрь медленно, тяжело, и в просвете мелькнуло лицо Кирены, красное от натуги, потому что она тянула створку одна, а Горт бежал ко второй.

Двести метров до ворот. Сто пятьдесят.

— ЗА ВАМИ! — голос Дрена изменился. Он уже не кричал, а вопил, и в его вопле было то, что я слышал в голосах людей только дважды, когда привозили пациентов с множественными огнестрельными, и санитар в приёмном кричал «носилки!» так, что дрожали стёкла. — ПЯТНАДЦАТЬ! НЕТ — ДВАДЦАТЬ! С ВОСТОКА! ВЫХОДЯТ ИЗ ЛЕСА!

Я обернулся.

Они выходили из-под деревьев, как вода выходит из-за дамбы. Мужчины, женщины, дети. Два десятка фигур. Они выходили из-за стволов, из-за лоз, из-за завалов мёртвой древесины, и каждый шёл той самой марионеточной походкой.

Их глаза были чёрными. Все. Каждая пара. И все они улыбались. Зачем? Зачем сеть заставляет их улыбаться? Побочный эффект поражения лицевого нерва, или это сообщение, которое грибница транслирует тем, кто ещё жив? Смотрите. Мы были вами. Теперь мы улыбаемся, и вам не нужно бояться, потому что скоро вы тоже будете улыбаться.