"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 162

Женщина с ребёнком на руках упала на колени. Ребёнок хрипел, лицо в предрассветном свете казалось синим, но я не мог определить точно — слишком далеко, слишком мало света. Другая женщина кричала, что муж умер на тропе час назад, что они оставили тело, что звери придут, что нельзя так, нельзя, нельзя.

Мужчина с обожжённым лицом шагнул к ней, положил руку на плечо и сказал что-то негромко. Она замолчала. Он повернулся к стене, нашёл глазами Аскера, потом меня на вышке.

— Мы из Мшистой Развилки, — сказал он. Голос низкий, ровный, привыкший перекрывать шум кузнечных мехов. — Тридцать два человека. Остальные с тропы, из разных мест — прибились по дороге. Мы не просим еды — мы просим лекаря.

Я спустился с вышки. Ступеньки знакомо скрипели, перила знакомо шатались, но мир вокруг был другим, потому что у ворот стояла сотня человек, и каждый из них нёс в крови либо болезнь, либо страх перед ней, и разница между первым и вторым определяла, будут они жить или нет.

Я видел такое один раз — на Земле, в прошлой жизни, которая с каждым днём казалась всё более далёкой и всё менее реальной. Авария на шахте «Северная», обрушение кровли, взрыв метана, сорок два пострадавших одновременно в приёмном покое районной больницы на двенадцать коек. Я тогда был вторым хирургом, мне было двадцать восемь, и старший, Павел Андреевич, положил мне руку на плечо и сказал: «Триаж, Саша. Красные на стол. Жёлтые в коридор. Чёрные к стене. Не думай, не жалей, не останавливайся. Думать будешь потом, жалеть будешь потом — сейчас сортируй».

Я прошёл мимо Аскера, который посторонился, не сказав ни слова, потому что он умел читать лица и понял по моему, что сейчас не время для обсуждений, и вышел к баррикаде.

Толпа смотрела на меня. Сотня пар глаз — усталых, испуганных, больных, мёртвых, и в каждой паре стоял один и тот же вопрос, который я слышал без слов, потому что он звучал одинаково на любом языке и в любом мире: «Я буду жить?»

— Меня зовут Александр, я лекарь в этом месте, — сказал, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Сейчас я осмотрю каждого. Для этого мне нужно, чтобы вы встали в одну линию вдоль тропы плечо к плечу. Детей на руки. Лежачих оставить на носилках.

Мужчина с обожжённым лицом кивнул и повернулся к толпе.

— Слышали? Встали! Линия! Кто не держится, помогите соседу!

Его голос сработал лучше моего. Толпа зашевелилась и начала выстраиваться медленно, неуклюже.

…

Я шёл вдоль шеренги, и мир сузился до полосы шириной в два шага.

Правая ладонь прижата к земле через каждые три-четыре человека на секунду, не больше — ровно столько, чтобы контур замкнулся и витальное зрение вспыхнуло короткой яркой вспышкой, как вспышка фотоаппарата, высвечивающая то, что не видит обычный глаз. Левая рука держала палку — обычную, ошкуренную, с обугленным концом, которой я указывал направление.

Первый: мужчина лет сорока, тощий, с провалившимися щеками. Чистое свечение, ровное, тёплое, сосуды прозрачные, без единой бурой нити. Здоров. Истощён, обезвожен, но здоров.

— Направо, — сказал я.

Второй: женщина, молодая, с младенцем в тряпке на груди. Она чиста. Младенец тоже. Молоко защищает — материнские антитела, или что бы ни служило их аналогом в этом мире.

— Направо.

Третий: старик. Бурые нити в периферических венах кистей, мелкие, рыхлые, похожие на ниточки плесени в желе. Ранняя инкубация, три-четыре дня до каскада.

— Направо.

Горт бежал рядом, прижимая черепок к груди, и палочка в его руке стучала по обожжённой глине так быстро, как будто он записывал не слова, а азбуку Морзе. «Пр-пр-пр», — стучало по черепку, и после каждого «пр» мальчишка бросал на меня короткий взгляд, проверяя, не отстал ли, не пропустил ли.

Четвёртый: подросток, лет тринадцать, с опухшими стопами. Тромбы в обеих голенях плотные, тёмные, бусины на нитке, но лёгкие чистые. Средняя фаза, окно двое-трое суток.

— Налево.

Пятый: женщина лет тридцати, беременная, срок где-то месяцев шесть, судя по животу. Я задержал контакт на лишнюю секунду, потому что то, что увидел, требовало внимания. Её кровь несла бурые нити — редкие, ранние, но они тянулись к плаценте, к тому густому узлу сосудов, который питал ребёнка. Сам плод светился ровно, чисто — материнский барьер пока держал, но нити подбирались к нему, как корни подбираются к водяной жиле. Гирудин для неё — отдельная задача. Стандартная доза может спровоцировать отслойку плаценты и кровотечение, которое в полевых условиях я не остановлю. Мизерная доза — четверть от обычной, растянутая на сутки, по каплям.

— Налево, — сказал я и повернулся к Горту. — Пометь отдельно: беременная, особый протокол.

Горт кивнул, нацарапал что-то на краю черепка и побежал дальше.

По ту сторону стены Лайна принимала людей. Я слышал её голос. Она разводила их по трём зонам, которые я обозначил утром: правая сторона навеса «зелёные», левая «жёлтые», дальний угол у стены «красные». Три цвета, три судьбы.

Шестой, седьмой, восьмой здоровы. Направо.

Девятый — средняя фаза. Налево.

Десятый — тоже средняя. Налево.

На одиннадцатом человеке я впервые споткнулся. Женщина лет пятидесяти, грузная, с отёкшими ногами и синими губами. Вспышка витального зрения показала то, что я видел у Борна: тромбы в обоих лёгких, плотные, как пробки, перекрывающие сегментарные артерии. Геморрагические петехии на плевре, мелкие тёмные пятна, как брызги чернил на промокашке. Каскад необратим. Даже полный протокол, начатый немедленно, даже с идеальным гирудином и литрами антибиотика — шансы ниже пяти процентов. А у меня не было ни идеального гирудина, ни литров.

Я посмотрел ей в глаза. Она смотрела на меня снизу вверх, потому что не могла стоять и сидела на земле, привалившись к ноге соседки. В её взгляде не было надежды, только усталость.

— Прямо, — сказал я. — Вам будет не больно.

Она кивнула медленно, один раз. И отвернулась.

Горт за моей спиной перестал записывать на полсекунды. Я услышал, как палочка замерла над черепком, а потом застучала снова, тише, осторожнее, как будто мальчишка боялся, что звук записи оскорбит тишину, повисшую между мной и этой женщиной.

Дальше. Двенадцатый, тринадцатый здоровы. Четырнадцатый — ранняя инкубация. Пятнадцатый — средняя фаза.

На двадцать третьем у меня впервые помутнело в глазах. Каналы в обоих предплечьях горели, как натёртые верёвкой, пульс в висках участился до ста десяти, и я понял, что расходую витальную энергию быстрее, чем восполняю. Каждая вспышка зрения стоила дороже предыдущей, как каждый подъём на ступеньку стоит дороже, когда лестница уходит вверх без конца.

Я остановился. Уперся палкой в землю, перенёс вес. Три вдоха через нос, три выдоха через рот. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился слабо, неохотно, как мотор на последних каплях топлива, но раскрутился. Каналы чуть остыли.

— Лекарь? — Горт замер рядом — бледный, с расширенными зрачками.

— Нормально. Дальше.

Двадцать четвёртый: мужчина с перебинтованной рукой. Он здоров, рана на предплечье чистая — не от Мора, а от когтей зверя. Направо.

Двадцать пятый: девочка лет шести, на руках у отца. Худенькая, с русыми косичками, расплетёнными от дороги в спутанные пряди. Глаза закрыты. Дышала, но неровно, с паузами по три-четыре секунды, после которых грудная клетка вздрагивала и вталкивала в лёгкие очередную порцию воздуха, как будто каждый вдох давался ей усилием, которое стоило больше, чем она могла себе позволить.

Её пальцы были чёрными до запястий с тем глянцевым отливом, который бывает у некротизированных тканей, когда кровь остановилась настолько давно, что клетки не просто погибли, а начали разлагаться.

Я замкнул контур и посмотрел.

Одной секунды хватило.

Тромбы в обоих лёгких массивные, плотные, заполняющие долевые артерии, как пробки заполняют горлышко бутылки. Мелкие эмболы в почечных сосудах — три или четыре, как бусины, застрявшие в фильтре. Каскад свёртывания шёл полным ходом, кровь в периферии загустела до состояния желе, и там, где она ещё двигалась, движение было не течением, а проталкиванием, как зубная паста через узкое горлышко тюбика. Мозговой кровоток сохранён, но замедлен. Она жива только потому, что детское сердце сильнее взрослого и продолжало биться, даже когда бить ему было уже незачем.