"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 144

— Не знаю, он не дышит, но они говорят, что он тёплый.

Факел в руке Кирены чадил рыжим, неровным пламенем, и тени от заострённых верхушек частокола ложились на землю длинными клиньями, похожими на зубы капкана.

Я подошёл к южной стене, где между брёвнами оставались щели шириной в ладонь. Это следствие спешного ремонта после боя с Трёхпалой, когда на ровную подгонку не хватило ни рук, ни времени. Тогда я злился на эти щели, а сейчас они пригодились.

Прижался лицом к дереву и посмотрел наружу.

Десять шагов от стены. Мужчина сидел на земле, привалившись спиной к валуну, и левой рукой подпирал женщину, которая полулежала у него на плече. Женщина обеими руками прижимала к груди свёрток из серой шкуры, и из свёртка торчала маленькая голова с тёмными слипшимися волосами.

Первый взгляд хирурга, тот, который ты не выбираешь, он просто случается: мужчина истощён, но компенсирован — цвет кожи землистый, но не серый, губы сухие, потрескавшиеся, скорее всего обезвоживание второй степени, не третьей. Держится. Женщина хуже: запавшие глаза, скулы торчат, как у плохо натянутого холста, и движения замедленные, ватные, как у человека с высокой температурой, который ещё не понял, что болен. Ребёнок не шевелился.

— Кирена, — сказал я негромко, не отрываясь от щели. — С какой стороны они пришли?

— С восточной. Горт их увидел с вышки, когда уже вдоль стены шли. Еле ковыляли, и мужик нёс бабу последние сто шагов.

— Кто-нибудь из наших трогал их?

— Я что, дура? Велела сесть и не двигаться. Они и сели.

— Правильно.

Я набрал воздуха в грудь и крикнул через стену, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как звучит голос врача в приёмном покое, когда в коридоре ждут ещё пятнадцать пациентов.

— Как тебя зовут?

Мужчина вздрогнул. Повернул голову на звук, нашёл щель, за которой я стоял. Глаза тёмные, ввалившиеся, но осмысленные — значит, сознание ясное, и нет мозговой ишемии.

— Дагон, — голос хриплый, выжатый. — Это Сэйла. Мальчишку зовут Митт.

— Откуда?

— Мшистая Развилка.

Я ждал. Он понял, что ждут продолжения, и заговорил медленно, как человек, который уже столько раз прокручивал это в голове, что слова стёрлись до голых костей.

— Вода зарыжела. Тремя днями ранее ушли козы, не вернулись. На второй день после порыжения староста запретил пить из колодца, но поздно было — все пили накануне, никто ж не знал. На четвёртый день у Старого Яна пошла кровь из носа, и не останавливалась. Потом у кузнеца. Потом у детей.

Он замолчал. Сэйла не шевелилась, ребёнок в её руках тоже.

— Дальше, — сказал я.

Дагон сглотнул, и мне был слышен этот сухой щелчок в горле, которое давно не знало достаточного количества воды.

— Синие пальцы. Сначала ногти, потом до второго сустава. Кашель с кровью — поначалу прожилками, на следующий день уже полным ртом. К седьмому дню из пятидесяти двух живых осталось двадцать. Я считал, потому что кто-то должен был.

Он говорил это без надрыва, без слёз, как человек, который выгорел настолько, что эмоции перестали быть доступной роскошью. Я знал этот тон — слышал его в ординаторской, когда коллега ровным голосом рассказывал, как потерял на столе ребёнка с разрывом аорты, и только потом, через час, его начинало трясти.

— На девятый день решили уходить, — продолжил Дагон. — Собралось восемь. Из них четверо уже кашляли. Два дня шли на запад, к вам, потому что на восток нельзя — там, говорят, хуже. Кто садился отдохнуть, больше не вставал. Четверо легли в первый день. Ещё двое ночью — слышал, как они хрипели, а утром были холодные.

— Мальчик, — сказал я. — Когда появились первые симптомы?

Дагон посмотрел на свёрток в руках Сэйлы.

— Позавчера. Нет, вчера утром… Не помню — дни слились в кашу. Пальцы посинели первыми, он заплакал, потому что больно, а потом перестал плакать, потому что… — Дагон запнулся, — потому что устал, видать.

Я прижал ладонь к бревну частокола. Кора под пальцами шершавая, с чешуйками лишайника. Левая рука на бревне, правое колено опустил на землю, замыкая контур через грунт.

Четвёртый выдох.

Мир вспыхнул.

Витальное зрение разложило троих людей перед стеной на компоненты, как патологоанатом раскладывает органы на секционном столе, только здесь вместо скальпеля работал поток, а вместо глаз то, чему я до сих пор не мог подобрать правильного названия.

Дагон представлял собой тусклое, ровное свечение, как угли, покрытые пеплом, — истощён до предела, ресурсы на нуле, но структура цела. Ни бурых нитей, ни тёмных пятен в сосудистом русле. Чист. Либо не заразился вовсе, либо у него была лёгкая форма, которую организм задавил ещё на старте.

Я задержал внимание на женщине дольше, и то, что увидел, заставило стиснуть зубы. Периферические вены на руках, которыми она прижимала ребёнка, мерцали тонкими бурыми прожилками, как трещины на старом фарфоре, заполненные ржавчиной. Инкубационная стадия. Инфекция внутри, иммунная система ещё держит оборону, но линия фронта уже прогибается. Двое суток, может, трое, прежде чем каскад запустится в полную силу.

И Митт.

Ребёнок полыхал тусклым, неровным, мерцающим светом, как лампа с перебитым проводом. Свечение то разгоралось, то гасло, и в провалах между вспышками я видел то, от чего у меня пересохло во рту.

Бурые тромбы в пальцах рук плотные, тёмные, «старые», уже организованные. Тромбы в стопах точно такие же. Свежие, рыхлые сгустки в голенях и предплечьях, формирующиеся прямо сейчас, пока я смотрел. И в лёгочных долях слабое, но уже различимое уплотнение, как тень на рентгеновском снимке, которую неопытный врач пропустит, а опытный увидит и похолодеет.

Кровь стояла загустевшая, превратившаяся в кисель, она проталкивалась сердцем через сосуды с такой натугой, что я физически ощущал каждый удар — слабый, аритмичный, с паузами, от которых замирало моё собственное сердце.

Я разорвал контакт. Убрал руку с бревна, выпрямился.

Руки дрожали — сжал их в кулаки, пряча дрожь, потому что Кирена стояла в трёх шагах и смотрела на меня с выражением, которое не предвещало лёгкого разговора.

— Ну? — спросила она.

Я сглотнул. Пульс — сто четыре, чувствовал его в висках.

— Мужчина чист. Женщина заражена, но ещё не болеет. Ребёнок…

Я не закончил фразу не потому, что не мог, а потому что формулировка, которая просилась на язык, звучала бы приговором, произнесённым вслух перед матерью.

— Ребёнок болен. Тяжело.

Кирена перехватила топор другой рукой, как будто собиралась куда-то идти и передумала.

— Впускать нельзя, — сказала она.

— Нельзя.

— Аскер так и сказал. — Она посмотрела через щель на Сэйлу с ребёнком, потом отвернулась. — Лекарь, я не каменная, но ежели эта зараза попадёт внутрь стен, ляжем все. Сорок семь человек, Лекарь. Дети.

— Знаю. Внутрь они не войдут, но и гнать их я не стану.

Кирена посмотрела на меня так, будто сказал что-то на незнакомом языке.

— Дагон! — крикнул я через стену. — Можешь стоять?

— Могу, — ответил он после паузы. — Ежели будет за что держаться.

— Слушай внимательно. Тебе нужно поставить навес — два кола в землю, шкура поверх, чтобы закрыть от дождя и ветра. Прямо здесь, где сидишь, не ближе к стене. Сможешь?

Молчание в несколько секунд, и я почти слышал, как он соображает, перебирая остатки сил.

— Колья найду. Шкура на мне одна, может, хватит.

— Кирена, — повернулся я к ней. — У нас есть запасная шкура? Оленья, любая?

— Есть, — ответила она с таким выражением, будто я просил отдать последний кусок хлеба. — Одна, малая. Варган под ней лежал, пока новую не выделали.

— Перекинь через стену. Не бросай в руки, не касайся их. Просто перекинь, а он подберёт.

Кирена помедлила, но подчинилась. Ушла и вернулась через три минуты с вонючей, плохо выделанной шкурой, скатанной в рулон. Подошла к стене и перебросила через верхний край. С той стороны послышался шлепок о землю, потом шорох.