"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Грохт Александр - Страница 123

Просвет в кронах открывал рассеянный серый свет. Мох на камнях здесь был зелёным, ярким, живым. Воздух пах влагой и чем-то свежим, хвойным.

Тарек скинул мешок, подошёл к верхнему рукаву. Зачерпнул ладонью, понюхал, попробовал. Потом набрал фляги, обе — свою и мою.

Я сел на камень у берега. Ноги дрожали. Четыре километра, может, чуть больше — для нормального тела не более, чем прогулка, а для моего — предел.

Расшнуровал правый ботинок, потянул мокрую обмотку. Стопа красная, на мизинце набухал волдырь. Левая нога не лучше: старый рубец на голени, с которым я очнулся в этом теле, тянул при каждом шаге.

Тарек поставил фляги рядом со мной и отошёл вверх по ручью. Присел у камня, стал осматривать берег. Следы. Всегда следы. Понял, что парень делает это автоматически, как я мою руки перед осмотром.

Стянул оба ботинка и опустил ступни в воду.

Холод обжёг, потом отпустил. Мышцы расслабились, боль в икрах притупилась. Я сидел и дышал, позволяя телу отдыхать, а голове работать.

Потом опустил ладони в мокрую глину у кромки воды.

Контакт пришёл быстро. Здесь, у ручья, корневая сеть была гуще, плотнее, чем у деревни. Ольха и ясень переплелись под землёй в тугой войлок, и пульс леса бил ровнее, мощнее.

Мир привычно сдвинулся — знакомый фокус, знакомое ощущение потока, текущего из земли в ладони, по рукам, через плечи. Водоворот в сплетении раскрутился мягко.

Я «слушал».

Вода здесь чистая. Корни под руками здоровые, тёплые, упругие. Пульс ровный, как у спящего человека. Ручей питался из глубокого горизонта, из пласта, который Мор ещё не достал.

Но дальше…

Я расширил внимание не зондом, не активным импульсом, ведь от него откат слишком тяжёлый — носовым кровотечением и тахикардией платить за информацию, которую можно получить мягче. Просто слушал, как приложить ухо к стене и ловить звуки из соседней комнаты.

На юге тихо. Корни перекликались обычным фоном.

На юго-восток…

Вот оно. Знакомая тяжесть. Пульс леса менялся, словно кто-то перехватил артерию жгутом. Ритм «загустел», стал вязким, медленным. Больным, как капилляр, забитый тромбом, где кровь ещё продавливается, но уже с трудом.

Расстояние оценить сложно. Пять километров? Десять? Через корневую сеть масштаб не чувствуется.

Одно я понял точно: здесь, в открытом лесу, без стен или шума деревни, сигнал яснее. Намного яснее, чем у восточного ручья. Корни здесь старше, толще, сеть плотнее. Они лучше передают.

Я открыл глаза.

Тарек стоял в трёх шагах. Я не слышал, как он подошёл — охотник, чтоб его.

Парень смотрел на мои руки, погружённые в глину. На моё лицо, которое, судя по всему, сменило выражение за те полминуты, что я «слушал». Взгляд цепкий, внимательный — не испуганный и не подозрительный. Так он наблюдал за зверем у водопоя: неподвижно, запоминая.

Ничего не спросил.

Я вытащил руки из глины и обтёр о траву.

— Вода здесь чистая, — сказал я. — Пить можно. Но южнее и восточнее уже нет. Дичь, ежели есть, будет западнее.

Тарек кивнул. Сел на камень рядом, достал из мешка свёрток с сухарями.

— Следы были на юго-западе, — сказал он, разламывая сухарь пополам. — Олень, может, два. Свежее, чем Прыгуны на тропе — три дня, не боле. — Протянул мне половину. — Звери тоже знают.

— Что знают?

— Что на восток ходить не след. Дичь уходит оттуда первой. Варган говорил, ежели зверьё побежало, то не спрашивай куда, а спрашивай откуда.

Я откусил сухарь. Горт постарался, пропёк до хруста, посыпал крупной солью. Твёрдый, как камень, но для зубов, которые не жевали ничего мягче вяленого мяса, привычный.

Тарек жевал медленно, экономно. Откусывал понемногу, запивал маленькими глотками из фляги. Еда на два дня — делить нечего. Я делал так же. Четыре месяца в мире, где каша на воде — это нормальный ужин, учат быстро.

— Тарек.

— Ну?

— Зверьё уходит раньше, чем вода портится?

Парень перестал жевать. Задумался.

— Раньше, — сказал наконец. — Варган рассказывал, как в позапрошлый год ручей за Изломом помутнел, так олени оттудова ушли за неделю до того и птицы тоже. Рыба первая дохнет, но она-то уйти не может. А которые могут, те уходят загодя.

— А насекомые?

— Пеплянки которые? — Тарек прислушался. — Тут их нету. Заметил?

Я прислушался. Тишина — не мёртвая, а живая, шорох листьев, журчание воды, какая-то птица далеко на западе. Но монотонного стрёкота пеплянок, который висел в воздухе у деревни ещё месяц назад, здесь не было.

— Заметил.

— Они ушли первыми, ещё до зверья. — Тарек бросил в рот последний кусок сухаря. — Самые мелкие чуют раньше всех. У них и лапы короче, вот и торопятся.

Я усмехнулся. Парень не шутил, но подметил точно — чем мельче организм, тем быстрее на него действует токсин. Насекомые, мелкие грызуны, рыба. Потом олени, Прыгуны, а в конце — хищники, которые идут за добычей. Классическая цепочка биоиндикации, которую в моём мире описали бы на три научных статьи с графиками, Тарек сформулировал в два предложения.

Записать не на чем — ни черепков, ни палочки. Я запомнил.

Горт сунул в мешок кусок вяленого мяса, завёрнутый в лист лопуха — тёмное, жёсткое, с белыми прожилками жира. Я разрезал его ножом на две части, отдал большую Тареку. Тот покачал головой.

— Бери. Тебе силы нужнее.

— Мне хватит. Я привычный.

— Тарек, я — лекарь. Знаю, сколько нужно жевать, чтобы ноги не свело к вечеру.

Парень посмотрел на кусок, потом на меня. Взял.

Мы ели молча. Вода в ручье журчала. Птица на западе перестала петь, потом завела другую трель — короткую и резкую, как сигнал.

— Сойка, — сказал Тарек, не поворачивая головы. — Кого-то увидала, но не нас — мы далёко.

— Зверя?

— Может. Может, лисицу, может, Прыгуна. Сойка на всех орёт одинаково.

Он встал. Потянулся, привычным движением проверил нож на поясе, лук за спиной. Посмотрел на ту сторону неба, где сквозь кроны пробивался неяркий свет.

— Полдень скоро. Ежели хотим до темноты дойти до Старого Ясеня, двигать надо. Дотуда часа три, ежели не плутать.

— Я готов.

Тарек окинул меня взглядом. Мокрые ботинки, стопы в покрасневших мозолях, худые ноги, которые с трудом заставил разогнуться.

— Лекарь, — он сказал это мягко, без насмешки. — Ежели ноги не держат, скажи — я темп скину. Толку нету, ежели ты дойдёшь, а обратно идти не сможешь.

— Ноги держат. Просто привыкают.

Тарек кивнул — не стал спорить. Развернулся и пошёл вверх по склону, забирая западнее.

Я обулся, подхватил копьё и пошёл за ним.

…

Вторая половина дня оказалась тяжелее первой.

Тарек сбавил темп, хотя я не просил. Просто шёл чуть медленнее, выбирал тропу поровнее, обходил крутые подъёмы. Не говорил ничего, не оглядывался чаще обычного. Но я видел, что он подстраивается, и был благодарен ему за молчание.

Лес менялся. Деревья стали старше, толще. Кроны сомкнулись плотнее, и свет ушёл, оставив после себя зеленоватый полумрак. Мох на корнях стал гуще, темнее. Появились грибы — бледные, длинноногие, на тонких ножках, торчащие из-под коры, как пальцы утопленника.

Запах тоже изменился — не похоже на прель или кислинку, а что-то густое, земляное, первобытное. Так пахнет перегной, лежавший нетронутым десятки лет — тяжёлый, сладковатый, с тёмным оттенком.

Тарек остановился у поваленного ствола, покрытого губчатыми трутовиками. Положил ладонь на один из них.

— Хорошие?

— Горькие. Но Варган из них отвар делал, когда живот крутило. — Парень отломил кусок, понюхал. — Не для еды. Но ежели припрёт…

Он сунул обломок в мешок. Запасливость охотника: всё, что может пригодиться, берётся с собой. Я бы взял пробу плесени, если бы увидел нужный штамм. Каждый носит в лесу свой фильтр.

К третьему часу пути перестал чувствовать мозоли. Боль стала фоновой, привычной, как шум крови в ушах. Тело приспособилось. Мышцы бёдер нашли ритм, и я шагал почти механически, переставляя ноги, как маятники. Копьё научился нести на плече, прижимая древко локтем — так не бьёт по лодыжке и не цепляет ветки.