В Глубине (ЛП) - Хейзелвуд Эли - Страница 9

Он кусает губу изнутри. Бросает на меня последний взгляд.

— Прощай, Скарлетт.

Я машу рукой и провожаю его взглядом. Его походка расслаблена, русые волосы кажутся почти золотыми в лучах заходящего солнца. Как только он и Пен скрываются за домом, я запрокидываю голову и смотрю в небо. Выбрасываю из головы это его «Где мы со Скарлетт будем встречаться?» — его почти идеальное произношение, эти закрытые гласные, характерные «с». Заставляю сердце вернуться к нормальному ритму и внушаю себе: пройдут десятилетия, и когда я, дряхлая и сморщенная, буду сидеть в доме престарелых, а медсестра-робот, кормящая меня тушеной брюссельской капустой, спросит: «Что самое безумное случалось с вами в жизни?», — мой мозг мгновенно выцепит этот разговор.

Я даже не представляю, насколько я ошибаюсь.

— Простите, что вы сказали?

Каждый наш сеанс с Сэм наполовину состоит из тишины. Всё потому, что она задает сложные вопросы, на которые у меня нет ответов, и не двигается дальше, пока не получит хоть какую-то реплику.

Полагаю, именно так и работает терапия.

— Я спросила: случалось ли с вами подобное раньше?

— И под «подобным» вы имеете в виду...?

— Этот ваш ступор.

— Понятно.

Я качаю головой.

— Нет. Нет, никогда.

— Даже в меньшем масштабе?

— Не особо.

Она опускает взгляд в свой блокнот.

— Я навела справки. Похоже, «синдром потерянного движения» — типичное явление среди спортсменов. Внезапная неспособность выполнить навык, которым вы до этого владели в совершенстве.

Последнюю фразу она произносит так, будто цитирует определение из учебника. Её глаза находят мои сквозь роговую оправу очков.

— Это описание соответствует тому, что вы сейчас переживаете?

Я выдерживаю максимально долгую паузу, прежде чем кивнуть. Возможно, чем дольше я тяну, тем меньше шансов, что это окажется правдой.

— «Твисти», — говорю я наконец. — Так это называют у нас, прыгунов.

ПЕНЕЛОПА: Улетная история.

ПЕНЕЛОПА: Проснулась сегодня утром с жуткой головной болью. Не могла понять почему. А потом вспомнила, что было вчера, и начала молиться, чтобы мои кости превратились в лаву.

ПЕНЕЛОПА: У меня нет слов, чтобы описать, какой дурой я была. Кажется, я выпила всего два стакана — без понятия, как я так надралась. И это не оправдание. Прости меня, Ванди.

И поделом.

СКАРЛЕТТ: Думаю, домашнее пиво тренера покрепче обычного. Близнецы тоже были в хлам, мне в итоге пришлось сесть за руль машины Виктории, чтобы всех развезти.

ПЕНЕЛОПА: Спорим, NCAA ОБОЖАЕТ такие новости.

СКАРЛЕТТ: Давай на будущее: пожалуйста, не выбалтывай факты о моей сексуальной жизни.

ПЕНЕЛОПА: Боже, обещаю! Клянусь, я обычно не такая гадкая. И если честно, я твой капитан. То, что я сделала — чистой воды сексуальное домогательство, ты имеешь полное право накатать на меня жалобу.

СКАРЛЕТТ: Всё нормально. На первый раз прощаю. К тому же, это даст нам обеим козырь в будущих играх типа «Я никогда не...».

ПЕНЕЛОПА: ЛОЛ, и в «Две правды, одна ложь» тоже.

ПЕНЕЛОПА: «Я писаю в бассейн». «Я ненавижу помидоры». «Однажды я так нарезалась, что пыталась свести своего бывшего с подругой по команде, чтобы они трахнулись».

СКАРЛЕТТ: Начинаю всерьез беспокоиться, потому что я своими глазами видела, как ты ешь помидоры.

ПЕНЕЛОПА: Да туда столько хлорки вкачивают!

СКАРЛЕТТ: Официально заявляю: я стираю эту информацию из памяти. Никогда больше об этом не упоминай.

СКАРЛЕТТ: Лукас злится?

ПЕНЕЛОПА: Звонила ему утром посыпать голову пеплом, но он просто отмахнулся. Лукаса невозможно разозлить. Он буквально самый невозмутимый человек во Вселенной.

Еще несколько дней назад я бы предположила обратное — что он из тех, кто предпочитает «игру в молчанку», угрюмый и вспыльчивый. Но это было лишь предчувствие, основанное на моем общем убеждении, что мужчины могут быть пугающими и непредсказуемыми.

Не все, конечно. Наверное, даже не большинство. Но с моим прошлым я не могу не относиться к ним с недоверием, пока они не дадут повод для обратного. Лукас Блумквист, впрочем, кажется вполне безобидным.

У меня нет реального представления о его характере, но после пикника у тренера он становится для меня чем-то вроде навязчивой идеи. Я ловлю себя на том, что отвлекаюсь от раздумий над структурой немецких предложений, чтобы... собрать о нем информацию. В основном, из собственных воспоминаний.

Как бы я ни старалась, я не могу вспомнить нашу встречу во время моего ознакомительного визита. Но в памяти всплывают обрывки, как конфетти, застрявшее в волосах после новогодней ночи. Я не собиралась уносить их с собой, но всё равно рассматриваю, и я этому рада.

Первый курс, Хэллоуин. Какие-то придурки забрались в прыжковый сектор, чтобы забросать бассейн яйцами и туалетной бумагой. Лукас, который уже тогда был капитаном, вызвался вместе с мужской командой всё это убрать. Когда парни начали ныть, ему хватило одного движения брови, чтобы все замолкли.

Или тот случай, когда какой-то парень принял покрытие бассейна за твердый пол и провалился внутрь вместе с рюкзаком и одеждой. В памяти всплывает картинка: рука Лукаса в татуировках выуживает его оттуда. Та же рука, которая в прошлом году разняла двух старшекурсников, затеявших драку — он просто растолкал их и прижал к стене для строгого внушения.

А еще крупицы информации, которые Пен выбрасывала мимоходом. Что-то о том, как ему предлагали спонсорские контракты, но он отказался «торговать шампунем и кукурузным сиропом». Посты в её инстаграме на годовщины — фотографии за несколько лет: мощная фигура Лукаса, широкая улыбка Пен. То, как небрежно она упоминала, что никогда не была у него в Швеции — «Слишком занята, сама понимаешь».

Вот и весь мой багаж знаний, но это не имеет значения. Потому что теперь, когда Пен попыталась втиснуть нас в этот странный треугольник, когда я знаю о нем, я замечаю его повсюду.

Вот он шлепает босиком по бортику. Вот он в кабинете физиотерапии. Поднимает по-настоящему безумные веса. На тех раздражающих субботних собраниях за прыжковой вышкой — хотя там он молчит. Пловцы по очереди поздравляют друг друга и объявляют о своих достижениях за неделю, но Лукас Блумквист, пятикратный олимпийский чемпион (две медали — эстафеты, что делает его чуть менее подавляющим), никогда ничем не делится.

Может, у него застой. Может, он ненавидит выступать на публике. Может, это какая-то шведская фишка.

Я никогда особо не заботилась о карте социальных связей в водных видах спорта, но, похоже, он ладит с товарищами по команде. «Свиди» — так они его называют. Не «Милахи» как я сначала подумала, а производное от «швед». Это озарение накрывает меня прямо во время подтягиваний, и я несколько секунд просто вишу в зале, задыхаясь от смеха, пока Бри не спрашивает, не случился ли у меня нервный срыв.

Я вижу, как он сталкивает в воду другого шведа из команды, и фыркаю, когда единственное, что показывается из воды в ответ — средний палец.

Я вижу его в кампусе с двумя другими старшекурсниками-олимпийцами: Хасаном, милым англичанином, который приглашал меня на свидание на первом курсе, и Кайлом — одной из «надежд американского плавания», который выглядит так, будто двадцать стереотипных качков из студенческого братства засунули в блендер и намазали на кусок белого хлеба.

Я смотрю, как Лукас плавает. Сначала из любопытства. Позже — потому что не могу оторваться, в полнейшем неверии, что мы с ним сделаны из одного и того же материала (углерод, водород, кислород), и при этом его тело способно на такое.

Наверное, он хороший парень. Или человек, лидер, пловец — какое там сегодня модное словечко в NCAA? Иногда мы проходим мимо друг друга и обмениваемся кивком. Сардонической улыбкой. Общим моментом понимания в духе: «Помнишь, как твоя бывшая хотела, чтобы мы переспали?». В остальном же он кажется слишком сосредоточенным на тренировках, чтобы обращать на меня внимание.