В Глубине (ЛП) - Хейзелвуд Эли - Страница 37

— О-о-огромная боль. Но он в этом никогда не признается.

Лукас кивает: — Если любишь что-то — отпусти на волю.

— Ваш отец кажется... идеальным?

— Так и есть, — говорит Ян. — Порядочный и заботливый. Никто из нас никогда не дотянет до его планки.

— Можно даже не пытаться, — добавляет Лукас, вытирая лоб краем футболки. Ткань намокла и стала почти прозрачной.

— Жаль, что погода такая жаркая для твоего визита, — говорю я Яну.

— О, вовсе нет. Мы шведы. Не бывает плохой погоды...

—...бывает только плохая одежда, — заканчивают они хором.

После прогулки Ян настаивает на обеде в кофейне.

— Мы можем бесплатно поесть в столовой позже, — замечаю я.

— Пусть платит, — говорит мне Лукас. — Он всё еще должен мне шесть тысяч крон за то, что восемь лет назад в порыве ярости сломал мой Xbox.

— Это было восемь лет назад!

Лукас отодвигает стул и терпеливо ждет, пока я сяду. Ян возвращается с кофе и горой выпечки.

— Прыгуны в воду — из тех атлетов, которым нужно по десять тысяч калорий в день? — спрашивает он.

— Вряд ли такие вообще существуют.

— Этот ест за весь Люксембург, — Ян указывает на брата. — У нас в Швеции есть традиция. Каждое утро мы садимся пить кофе с закусками. Отдыхаем.

— О да. Фика, верно?

Я краснею сразу, как только слово слетает с губ. Ян поворачивается к брату.

— Ты её научил?

— Не думаю. — Лукас закидывает руку за спинку моего сиденья, не касаясь меня. — Должно быть, сама узнала.

Я опускаю взгляд. Почему я смущена? Может, я и правда гуглила шведские обычаи. Может, я думала о тебе всё это время. Я поднимаю подбородок и встречаюсь с глазами Лукаса, почти с вызовом.

— Фика обычно с чем-то сладким, — говорит Ян. — Но Лукас отказывается от сладкого, так что...

— Я не отказываюсь, — парирует Лукас. — Мне просто не нравится.

— Пффф. Ему нравится. Он просто лжет сам себе.

Лукас закатывает глаза: — Только не начинай.

— Пожалуйста, Ян, — я подпираю подбородок ладонью. — Расскажи мне всё о его самообмане.

— Ну, я уверен, ты уже знаешь, как хорошо он умеет отказывать себе во всем. Чем сильнее он чего-то хочет, тем меньше он позволяет себе это иметь.

Ян продолжает, несмотря на недовольный вид брата:

— Как в двенадцать лет, когда он три месяца спал на деревянном полу.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Без всякой причины. Ему купили новую кровать, она была очень удобной — и ему нужно было доказать самому себе, что он может обойтись без неё. В одиннадцать лет? Только холодный душ. Целый год.

Лукас вздыхает: — Ян, может, хватит этого режима «бабушка достает фотоальбом»? Вряд ли Скарлетт это интересно.

— О, Скарлетт очень интересно, — возражаю я.

— Видишь? Она — благодарный слушатель. Два года он не приправлял еду. Даже солью. До этого — просыпался на час раньше, чем нужно.

— Ян, — предупреждает Лукас.

— Это его фишка. Его способ чувствовать контроль. Но это глупо — мы люди. Мы ничего не контролируем.

Ледяная тяжесть оседает у меня в желудке. Я поворачиваюсь к Лукасу.

— Ты всё еще так делаешь? — спрашиваю я, будто издалека.

— Ну, — встревает Ян, — к этому моменту он успешно доказал, что способен лишить себя всееех мирских привязанностей...

Лукас резко бросает что-то на шведском. Это не звучит мелодично. Ян замолкает. Короткая перепалка на шведском, и тема закрыта.

— Ешь, — говорит мне Ян.

Но я не могу проглотить ни кусочка

ПОЗЖЕ. После того как Ян обнял меня, дал свой адрес электронной почты и взял с меня обещание поддерживать связь. После того как Лукас высадил его у отеля. После того как без всяких разговоров было решено, что он отвезет меня домой. После того как я назвала ему свой адрес и спросила: «Мне вбить его в навигатор?» После того как он покачал головой и хранил молчание в течение нескольких минут. После того как он заглушил двигатель перед моим многоквартирным домом, расстегнул свой ремень безопасности, расстегнул мой и откинулся спиной на дверь, чтобы иметь возможность смотреть на меня. После того как он терпеливо ждал, пока я заговорю, в течение долгой паузы, которая, казалось, царапала мне горло и разрасталась внутри.

Я спрашиваю: — Как долго?

Он понимает, что я имею в виду. Как долго ты собирался отказывать себе на этот раз? Через сколько ты планировал снова выйти со мной на связь?

— Пятнадцать дней.

В его голосе нет стыда. И, возможно, не должно быть. В конце концов, он был близок к цели.

Я киваю: — Значит, осталось всего несколько.

Он скрещивает руки на груди. Жаль, что я не могу прочесть выражение его лица — оно ничего не выражает. Когда он, наконец, заговаривает миллион мгновений спустя, он обращается ко мне, но я не уверена, что это слова для меня.

— В тот первый день, в воскресенье, я порывался позвонить тебе раз двенадцать. Это было... сложно. На прошлой неделе Пен упомянула, что вы вместе обедаете, и я пошел в столовую просто чтобы — черт знает зачем. Посмотреть?

Он отстраненно пожимает плечами. Будто докладывает о результатах эксперимента. Над собой. Надо мной.

— На седьмой день приехал Ян. Он мастерски умеет занимать каждую свободную секунду, не считаясь с чужим графиком.

— Как мило с его стороны.

— Я подумал так же.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки.

— Ты не думал о том, что я не кровать и не приправа. Я не горячая вода.

Я стараюсь звучать так же отстраненно, как он, но сомневаюсь, что получается.

— Ты не думал, что я могу быть из тех, кто затаил обиду? Или что у меня достаточно самоуважения, чтобы на пятнадцатый день взять трубку и сказать: «Пошел на хрен»?

Он кивает, будто я говорю вполне разумные вещи. Тихая, безличная вежливость этого разговора на самом деле... опустошает.

— Думаю, часть меня надеялась, что ты так и сделаешь.

— Почему?

Ему требуется время, чтобы ответить. Когда он говорит, он не смотрит на меня.

— Потому что иногда мне трудно дышать, когда ты рядом.

— Ну, я...

Я качаю головой. Горько усмехаюсь.

— Прости.

Он беззвучно смеется.

— Вообще-то, это не плохое чувство. Просто ошеломляющее. У меня не было точки отсчета, чтобы понять, насколько сильно мне это...

Я могу заполнить пробелы: «Мне это понравилось больше, чем я ожидал, и это меня напугало».

Он прикусывает губу.

— Я... не уверен, что мне это нравится. Не чувствовать контроля.

Добро пожаловать в клуб, Лукас.

— Что ж, если тебе от этого станет легче, сомневаюсь, что это связано именно со мной. Я просто первая «не-ванильная» девушка в твоей жизни.

Долгий, ледяной взгляд. Он не отвечает.

— Дело в том, Лукас, что я понимаю, что ты чувствуешь. Правда понимаю. И я не виню тебя, но...

Я молчу долго, пытаясь собрать мысли воедино, чувствуя липкую тяжесть, давящую на меня. Лукас не торопит, и, наконец, я нахожу слова.

— Даже если это просто секс, для меня плохая затея быть с кем-то, кто презирает само желание быть со мной.

Лишь на краткий миг — зияющий, ненасытный, бунтарский — я замечаю тень его истинных чувств. Но это длится так недолго, что я не уверена. Важно ли ему это? Рад ли он избавиться от меня? Услышал ли он вообще, что я сказала?

Я сглатываю, пытаясь унять сбившееся сердцебиение в горле, и протягиваю руку, чтобы в последний раз сжать его ладонь. Следы моих зубов, всё еще там. Будто им тоже было запрещено исчезать.

— Пока, Лукас, — говорю я.

Он не пытается меня остановить, а я не оглядываюсь.

Как я однажды объясняла Барб, парные встречи — это официальные соревнования, регулируемые NCAA, но «не то чтобы слишком».

— То, что ты сейчас сказала, не имеет абсолютно никакого смысла, — заметила она, и была права.