В Глубине (ЛП) - Хейзелвуд Эли - Страница 35

— Я тоже, Ванди.

Мы одновременно отстраняемся. Она переводит взгляд с Пен на меня, драматично вздыхает и говорит: — Вы обе — полный отстой в синхроне.

Я вздрагиваю. — Ой, — говорит Пен.

— Вот в чем дело. Я больше никогда не буду прыгать на соревнованиях — ни в синхроне, ни сольно. И это, блять, ужасно. Последние две недели я прорыдала в обнимку с плюшевым ежиком «Поправляйся скорее», которого мне прислала кузина Сиси. Но.

Я склоняю голову.

— Масштаб того, насколько вы обе безнадежны, оказался больше, чем я подозревала. Мой гражданский долг — это исправить. И тут как раз открыта вакансия помощника тренера на волонтерских началах…

Я отчаянно киваю. Рядом со мной у Пен, кажется, наворачиваются слезы. — Боже, пожалуйста. Спаси нас от самих себя.

— Тогда решено. В смысле… — она пожимает плечами. — Вы ведь не смогли бы сказать «нет» после того, как трехсантиметровая щель между матами разрушила надежды и мечты всей моей жизни.

Виктория широко разводит руки, и мы с Пен попадаем в то, что вполне может быть первым «групповым» объятием в моей жизни. — И эй, — бормочет она то ли в мои волосы, то ли в волосы Пен. — Может, мне дадут Нобелевскую премию или типа того, если я помогу создать мир, в котором вы две будете чуть меньше походить на дилетантов.

Наша первая матчевая встреча в этом сезоне — домашняя, против Техасского университета в Остине.

Это огромное облегчение: поездки — штука веселая только в теории, на практике же они выматывают, к тому же обычно приходится пропускать занятия. Я «слишком деспотичный фрик типа А» (слова Марьям; вероятно, правда), чтобы полагаться на чужие конспекты, и «слишком нелюдимая какашка-обезьянка» (тоже слова Марьям; определенно правда), чтобы завести надежных друзей на своем факультете. Так что каждый пропуск — это огромная головная боль.

В рамках подготовки к встрече темп тренировок нарастает. Я довольна тем, как восстановилось мое тело, как мне удаются чистые прыжки и контролируемый вход в воду. И всё же трудно сохранять оптимизм, когда я знаю: прыжок из передней стойки обязателен, и мои неудачи в синхроне отразятся на Пен.

— Ты обсуждала это с ней напрямую? — спрашивает Барб, когда мы созваниваемся по FaceTime.

— Да. Ну, вроде того.

Пен ведет себя просто идеально, и от этого я чувствую еще большую вину за то, что тяну её на дно, как гигантская наковальня, привязанная к шее. «Это всего лишь предсезонка, Ванди». «Матчевые встречи не так уж много значат». «Меньше всего я хочу, чтобы ты чувствовала, будто разочаровываешь меня».

— У меня тут идея появилась, — говорю я Барб. — Знаешь, людям, страдающим бессонницей, советуют не ворочаться с боку на бок, а встать с кровати? Чтобы не формировать с ней негативных ассоциаций?

— Не знала об этом.

— Ты же врач.

— Видимо, во время ординатуры по ортопедической хирургии это не всплывало.

— В общем, я решила на несколько дней перестать заставлять себя делать прыжки из передней стойки. Чтобы избежать негативных ассоциаций с вышкой. Может, сработает как заводской сброс?

— А что твой терапевт говорит по этому поводу?

— Она не против.

Потому что она не знает. На самом деле мне пришлось отменить сеанс из-за лабы на этой неделе, а переназначить его я так и не удосужилась.

Я поступаю со своим терапевтом так же, как Лукас поступает со мной. Просто я не уверена, что наши отношения с Сэм вообще куда-то ведут.

— Терпеть не могу эту предсезонную хандру, — говорит Пен во вторник вечером в столовой. — Постоянное напоминание о том, что мы вот-вот что-то начнем. Как созревший прыщ, который еще нельзя выдавить.

— Какие прелестные образы. — Виктория роняет вилку в свое картофельное пюре.

— Я к тому, что я готова выдавить эту белую жижу из своего тела, и я рада, что Техас приезжает.

— Умоляю. Поменьше философии о прыщах и побольше высоты в разбеге, ладно?

Но Пен права. В воздухе висит усталость и предвкушение. Все тренируются усерднее, спорткомплекс Эйвери полон спортсменов, которые ходят, морщась от боли, хлещут кокосовую воду после тренировок и осаждают замотанных физиотерапевтов. Я не исключение: плечо держится, но спина, кажется, вступила в мезальянс со всем остальным телом. Холодные ванны помогают, но это ад в жидком виде, и я могу их вытерпеть, только если сразу после них запрыгнуть в горячую. Мы с Бри обычно принимаем их вместе, но чем изматывающе становятся тренировки, тем дольше я задерживаюсь после.

— Я уже вся сморщилась, — говорит она мне в среду утром, выбираясь из ванны с солью. — Ты правда остаешься? Уверена, что не… растворишься там?

Я смеюсь. — Как там твоя химия?

— Дерьмово. Я правильно использовала это слово?

— Почти.

Она показывает мне язык, и я остаюсь одна в восстановительном зале.

Ванна представляет собой средних размеров прямоугольный углубленный бассейн. Я поворачиваюсь, опираясь локтями на бортик, оставляя нижние две трети тела под водой. Надеваю AirPods и минут десять просматриваю презентацию к лекции по психологии. Закончив, выключаю музыку, разворачиваюсь и чуть не роняю телефон в воду.

— Ванди! — от громкого голоса Кайла у меня кровь стынет в жилах. — Давно не виделись.

— Ой.

Я оглядываюсь. Пейзаж в ванне изменился. Радикально. Здесь я, Кайл, Хантер и еще четверо пловцов. Джаред, один из них, учился со мной на математике на первом курсе. Он машет мне. Я пытаюсь махнуть в ответ, но меня накрывает паника.

Их много. Мужчин. И я одна.

— Как дела?

Дыши. Дыши. — Нормально.

— Мы тебя звали, — говорит другой пловец. Я уверена, что никогда в жизни с ним не разговаривала.

— Я н-не слышала. — Указываю на наушники.

— Логично. А мы уж подумали, что ты нас игноришь.

— Ага, типа — чем мы так выбесили Ванди?

Их смех эхом отдается от стен. Просто… их шестеро, они занимают кучу места, они находятся между мной и лестницей, и я…

Мне по-настоящему страшно.

— Простите. — Пытаюсь улыбнуться, но мышцы лица не слушаются. Спокойно. — Мне пора…

— Да ладно, оставайся, — говорит Кайл.

— Компания не помешает, — добавляет Джаред. — А то эти лузеры уже надоели.

— Придурок, кого ты назвал лузером?

— Заткнись… Ванди, оставайся в моем «моджо доджо» с солью Эпсома.

В этом пару я дрожу. — Это очень мило, но у меня занятия.

— Какое занятие?

Черт. Какое? — Это… — Никакого занятия. Думай. — Психология.

— Погоди. — Один из парней хмурится. — Разве по средам днем есть лекции по психологии? Мой куратор говорил, что…

— Идем, — раздается глубокий голос за моей спиной.

Две сильные руки скользят под мои подмышки. Я вцепляюсь в телефон, и на секунду оказываюсь в воздухе, как малыш в нарукавниках, которого выловили из бассейна. Мои ноги касаются пола, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на своего спасителя.

Это прикосновение я не смогла бы забыть никогда.

— Швед. — Хантер хмурится. — Ты что, типа, только что украл её у нас?

— Ты в порядке? — спрашивает меня Лукас. Когда я киваю, он добавляет громче, для остальных: — Нам пора. Мы работаем над кое-чем.

— А, ну да. — Кайл мудро кивает. — Тот проект по физике.

— По биологии, — поправляет Лукас.

— Да какая разница!

В следующее мгновение Лукас уже велит товарищам по команде вести себя прилично и выпроваживает меня из зала. Его ладонь обжигает поясницу — совсем рядом с тем местом, где начали бледнеть синяки, несмотря на мои… безумные?.. попытки сохранить их. В коридоре его пальцы смыкаются на моем плече. Он разворачивает меня к себе. — Ты в порядке? — спрашивает он снова.

Я испытываю такое дикое облегчение от того, что я больше не в той ванне, что мне даже плевать на неловкость. Мы не виделись почти две недели, на нем только джоггеры, от него пахнет мылом и… им. Он выглядит одновременно как Лукас Блумквист — бывший Пен, «величайший пловец в мире или типа того» — и как мой Лукас, который распечатал список, чистит яблоки и ненавидит риторические фигуры. И всё это… сбивает с толку.