Вечно молодой (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 19

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, — пожал я плечами. — Да, я.

Повисла пауза. Все устремили свои взгляды на меня, и я почувствовал, как мои уши немного покраснели и начали гореть. Мышь под сердцем беспокойно зашевелилась. Никто ничего не говорил. И даже Давид оставил свои потаённые думки и уставился на меня.

Ангелина смотрела на меня не с ужасом, конечно, но точно не так, как раньше. Я уже засветился немного перед ней, когда мы преследовали албанца, но я его не убивал, а какого-то там Паука, оказывается не просто убил, а ещё и говорю об этом так спокойно.

Да, мир розовых единорогов, которые бегают по радугам и какают фруктовыми карамельками уходил в невозвратную даль, а вместе с ним и твёрдое основание под ногами.

— И какого хрена? — нарушил, наконец, тишину Ширяй. — И почему Давиду ничего не сказал?

— Полагаю, нашлись и такие, кто Давиду Георгиевичу об этом сказал.

— Полагать здесь буду я! — недовольно рыкнул шеф всех шефов. — А ты давай, говори, что велено.

— Какого хрена? — переспросил я и кивнул. — Во-первых, он позволил себе дважды сделать в мой адрес оскорбительные высказывания.

— Чего? Какие высказывания⁈

— Некрасивые. Но приводить их здесь я точно не буду.

— То есть ты за несколько слов лишил человека жизни?

— Не только. Мне не понравилось, чем именно он занимался — низменными, отвратительными делами взывающими к отмщению крови. Он заманивал в долговые сети молодых людей, девочек, мальчиков, практически детей. Взрослых тоже, но молодёжь растлевал, совращал и заставлял торговать собой. Он воинствующий содомит. Он доводил до самоубийства ломал судьбы, насиловал и убивал. Про телесные убийства не знаю, но он убивал души людей. И это отвратительно.

Давид смотрел на меня спокойно, Ангелина с ужасом, а Ширяй с любопытством.

— И ты такой моральный и правильный принял на себя ответственность за жизни четверых человек? А охранники? Их за что?

— Такие же мрази и насильники.

— Ты человеку карандаш в шею вогнал!

— Это был плохой человек, — пожал я плечами. — И, кстати, я сразу сообщил Давиду Георгиевичу, в тот же день, что подобные партнёры могут причинить вашему имиджу невосполнимые потери, могут полностью уничтожить репутацию. Вашу лично, и Давида Георгиевича, и родителя Ангелины, избранного всенародно. Это всё чрезвычайно серьёзно. Грязь такая не отмывается. Придётся потом всем имена менять и начинать с управдомов.

Ширяй чуть прищурился, приняв подачу про смену имён, но не прокомментировал. А Давид Георгиевич, возможно, отщипывавший от Паука что-то для себя, в обход кассы, лишь хмуро кивнул.

— Да как ты четверых-то⁈ — развёл руками Ширяй.

— На любого человека-паука у нас найдётся зенитная установка, — пожал я плечами. — На самом деле у них там свои были тёрки, кто с кем, за кем и почему. Содом и Гоморра. Стыд один. Так что, я тут не при чём.

— Он тебе говорил про репутацию? — спросил Ширяй у Давида, и тот кивнул.

— Да, Глеб Витальевич, говорил.

— А правда, что ты шлюхам раздал по пятьсот тысяч из сейфа? — снова обратился Ширяй ко мне.

— Они не шлюхи, а жертвы этого беспредела и унижения человеческого достоинства. Их удерживали в том скорбном месте против воли, превратив в рабов. И каждая из них, получив свободу, имела желание немедленно отправиться в следственный комитет. Но ни одна не пошла. Вам надо, чтобы следком копал и тянул ниточки к вам? Это сколько стоит? Дороже розданных четырёх миллионов рублей?

Это удачно получилось, я даже улыбнулся уголками губ. Как терминатор.

— А остальные деньги где? — спросил Ширяй.

— Всё, что Паук подготовил для передачи, парни отдали Давиду Георгиевичу. Что нашли — раздали обездоленным.

— Да ты Господа Бога из себя строишь, я не пойму, или Робин Гуда?

— Я не строю Глеб Витальевич, — сказал я.

Ширяй усмехнулся и посмотрел на Ангелину, потом на Давида и, наконец, снова на меня. Покачал головой. Кивнул. Мне показалось, он немного повеселел. А вот Давид помрачнел. И, собственно, на этом крупный разговор внезапно себя исчерпал. Похоже, мой ответ был засчитан в качестве удовлетворительного. Ширяй, судя по всему, принял решение.

Его можно было поздравить. По себе знаю, какое это облегчение, принять трудное решение. Какая радость прийти к выводу, что всё сделал правильно. Всё взвесил, оценил и выбрал единственное, что является верным и правильным. А я вот, в отличие от Ширяя, своего решения ещё не принял.

И хотя, никто меня спрашивать не собирался, от моего решения, тем не менее, зависело очень и очень немало. И Ширяй это, скорее всего, хорошо понимал, просто продолжал меня проверять, гнуть, калить и морозить. Но я-то знал, в отличие от юношей сего дня, как закалялась сталь…

Дверь открылась и на пороге появился улыбающийся врач в сопровождении ещё двух докторов. Вернее, докториц.

— Здравствуйте, товарищи, не помешали? С наступающим вас праздником.

— Здравствуйте Яков Михайлович, — кивнул Ширяй. — Я уж думал, не придёте.

— Помилуйте, Глеб Витальевич, — засмеялся доктор. — Чтоб вы мне потом членство в гольф-клубе аннулировали? На это я пойти не могу, конечно.

Ширяй засмеялся.

— Слова не мальчика, но мужа, — сказал он. — Так что, может, вы меня по блату домой отпустите? Надо же Новый год хорошо встретить, а то сами знаете, как встретишь, так и проведёшь.

— Понимаю, понимаю. И в этом вопросе, к счастью, всё складывается вполне благоприятно. Мы тут с коллегами посовещались.

Дамы сдержанно, но радушно улыбнулись.

— И пришли к выводу, что держать вас здесь дальше нет необходимости. Я вам поменял назначение, будете принимать вот эти таблеточки.

Одна из докториц показала нам стеклянную баночку.

— Это относительно новый препарат, — пояснил Яша. — Швейцарский. Исключительно эффективный и мягкий. Передовой. Ну, мы, конечно понаблюдаем за вами какое-то время, вот Маргарита Антоновна приедет к вам первого числа, проверит, как вы себя чувствуете. Попросим ваших помощников, чтобы они записывали все показания.

— Они и так пишут, — махнул рукой Ширяй.

— Вот и отлично. Вот и отлично. А потом, если нужна будет корректировка, подкорректируем. Но вы должны пообещать, что первые дни будете очень внимательно и старательно соблюдать все рекомендации. И, конечно, никаких злоупотреблений быть не должно. Сигары, оливье, жирная гусиная печень, мясное… Сами понимаете. Всё, конечно, обошлось, но ближайшие несколько дней нужно быть крайне острожным. Ничего лишнего, никакого волнения, рекомендации мы вам тоже передадим. Но, в общих словах, пока нужен покой и релакс. Печально, конечно, что вся эта катавасия произошла перед самым Новым годом, но ничего не поделать. Нужно перетерпеть.

— Перетерпим, — кивнул пациент, — и не такое терпели.

Разговор ещё несколько минут продолжался, а потом консилиум удалился, а Ширяй засобирался домой.

— Ладно, — кивнул он. — На этом всё. Умереть мне не дали, но всё, о чём я сказал сегодня, является не сиюминутным взбрыком, перед близкой перспективой чёрного ящика, а долгосрочной программой. Утверждённой программой. Ясно? Ступайте по своим делам. Завтра ко мне на обед, там поговорим. А до этого времени все совершенно свободны. Давид, ты где встречаешь?

— Я к маме поеду, — кивнул он. — Билеты купил уже.

— Ну давай, — кивнул Ширяй. — На самолёте решил или на «Сапсане»?

— На самолёте.

— Ну… хорошо. К обеду завтра тебя жду, не опаздывай.

— Не опоздаю, Глеб Витальевич, — кивнул он и впервые улыбнулся. — Разве я могу пропустить ваш новогодний обед?

— Вот правильно, молодец. А вы, молодёжь?

Я бы тоже к маме поехал, да только ближайший рейс вылетает незадолго до полуночи…

— Мы пойдём к Ревазу, — объявила Ангелина. — Лофт с видом на Кремль, шампанское с дымом, водка из ледяных стаканчиков, Эрос Рамазотти гость, без песен, а вот Том Мейган, Джек Вайт и Чжихэ будут петь по-настоящему.