Волны и джунгли - Вулф Джин Родман - Страница 6

– Ты же обещал рассказать, чего хотели эти пятеро, – в тот же миг подхватил Шкура.

Ты погрозила обоим пальцем, веля замолчать, а Шкуре ответила:

– Думаю, твой брат уже понял. С чем они приезжали, Жила?

Жила лишь отрицательно покачал головой.

– А почему он про твой лук вспомнил? – спросил его Копыто.

– Хотел сказать, что у них вещи получше были, – проворчал Жила. – Пулевые ружья там, иглострелы. Но пулевые ружья и у нас в поселении сейчас делают, а иглострел у отца есть до сих пор, сами видели. Он мне один раз подержать давал…

– А в скором времени – может, уже сегодня или завтра – подарю насовсем, – сказал я.

Жила, невольно вытаращив глаза, вновь покачал головой.

– Умели бы мы здесь делать такие штуки – могу поспорить, еды б у нас стало хоть завались, – со вздохом сказал Копыто.

– Эти новые пулевые ружья старым в подметки не годятся, – напомнил ему Жила, – но все равно для нас дороги чересчур, а конъюнкция-то уже на носу. Еще пара лет, и опять… хотя вы, мелюзга, последней наверняка не помните.

– Ингуми толпой заявились… людей перебили – страсть, – пробормотал Шкура.

– Было б у нас побольше иглострелов да новых пулевых ружей, глядишь, и отбились бы легче, – добавил Копыто.

– А наше-то пулевое ружье вот-вот совсем откажет, – вспомнила ты (почти уверен, что ты), дорогая моя Крапива.

После этого все разом умолкли. Мальчишки принялись есть, и я тоже сделал вид, будто ем с аппетитом, хотя менее голоден, чем в тот момент, не бывал сроду.

В молчании прошла минута и даже более.

– А почему ты-то? – наконец спросил Жила.

– Потому что я выстроил нашу мельницу. И потому что почти никто в Новом Вироне не знает патеру Шелка лучше, чем я.

Жила, покачав головой, вновь склонился к тарелке.

– А это-то тут при чем? – удивился Шкура.

– По-моему, дело ясное, – ответила ему ты, Крапива. – Позволь, Бивень? Думаю, я все поняла.

Полагаю, я ответил что-то вроде «конечно», а может, просто согласно кивнул.

– Нам, Шкура, требуются новые семена. Причем не просто новые семена, а чистые сорта, чтоб скрещивать их самим. Надо думать, чистые сорта можно как-нибудь получить из имеющегося зерна… возможно, кто-то уже и пробует, но дело это крайне долгое. До новой конъюнкции…

– Да мы, – как обычно, перебил тебя Жила, – даже игл сами делать не можем, а иглы – это же просто металлические штырьки! И от большей части пулевых ружей, у кого они есть, толку уже никакого: заряды-то кончились! Потому все насчет следующей конъюнкции и волнуются. По-моему, на этот раз мы еще отобьемся, как прежде, а дальше что? Новую с одними луками да копьями придется встречать. Кто-нибудь помереть до тех пор собирается? Вот и я тоже нет, – подытожил он, не дождавшись от нас ни слова.

– Оставив Круговорот Короткого Солнца и поднявшись на борт Круговорота, мы лишились целого яруса знаний, – пояснил я. – И за три, если книжники не напутали в счете, сотни лет не вернули себе ни крупицы, а теперь – тут Жила полностью прав – теряем еще ярус.

Старший из сыновей отвесил мне шутовской поклон.

– Будь дело в одном только оружии, это само по себе беда – серьезнее некуда, а у нас бед целая куча, просто до них разговор пока не дошел.

– Но ведь мы привезли с собой кое-какие знания, пусть они и невелики, – возразила ты. – В этот круговорот слетелось множество выходцев из других городов. Если собрать вместе все нам известное…

Я согласно кивнул (причем, кажется, вряд ли взглянул на нее, но сейчас, когда пишу эти строки, явственно вижу перед глазами ее лицо – чисто умытое, без тени улыбки).

– Да, скорее всего, ты права. Но, чтобы делиться друг с другом знаниями, нужны стекла, а у нас нет даже Окна для Великого Мантейона.

– Желтохвост говорит, старик Пролокутор пробует соорудить Священное Окно, – вставил Шкура.

– Ага, то-то и оно: пробует, – осклабился Жила.

– А если стекла нам не по зубам, – оставив его смешки без внимания, продолжил я, – то хотя бы крылья, как у летунов, или суда вроде тривигантского воздушного корабля.

Однако же, дорогая моя, я уже просидел над воссозданием нашего разговора за ужином по меньшей мере часа четыре – в точности как мы с тобой, воссоздавая беседы с Шелком для нашей общей книги. Труд этот пробуждает в памяти множество теплых, приятных воспоминаний о тех временах, но ты, несомненно, помнишь нашу беседу гораздо лучше, чем я, и без труда дополнишь упущенное сама, а мне пора спать.

Далее я на три дня лишился возможности сесть за продолжение этого сбивчивого, отрывочного повествования, начатого без помощи Крапивы. Полагаю, особой беды тут нет: моей писанины она все равно никогда не прочтет, а если прочтет, то со мной рядом, и, стало быть, эти подробности излишни… однако Крапива, как я уже говорил, может показать написанное мной кому-то еще. Разве жители нашего поселения не вправе узнать, что сталось с посланцем, отправленным ими за Шелком? Как, в чем он оплошал? Как ослеп Свин, и все прочее? Словом, если уж я продолжу сей труд, то продолжу с расчетом на то, что его прочтут посторонние, а может быть, даже начнут переписывать по цепочке, снова и снова, как вышло с нашей книгой – с той самой книгой, из-за которой я в итоге и оказался здесь.

Прежде всего следует объяснить, что наш дом и мельница находятся на острове Ящерицы. Остров Ящерицы наречен так, поскольку мы, взглянув на него с посадочной шлюпки, тут же заметили его сходство с сим пресмыкающимся, а вовсе не потому, что первым на нем (как полагают ныне) поселился некто по имени Ящерица. Такого человека среди нас нет и не было.

Форма головы Ящерицы в некоторой степени напоминает гроб, обе пары лап вытянуты в стороны, а скалистые пальцы растопырены во всю ширь. Песчаная стрелка, образующая хвост, уходит довольно далеко в море и изгибается к северу, защищая от непогоды бухту Хвоста, где мы храним бревна. Продольный гранитный гребень служит Ящерице спинным хребтом, а высочайшая из его вершин, та, что ближе к хвосту, называется Утесом. Там, на Утесе, обеспечивая нам прекрасный, мощный поток воды, берет начало ручей, вращающий колесо нашей мельницы. Наш дом выстроен в некотором отдалении от моря, однако фундамент мельницы уходит прямиком в бухту, чтоб легче было цеплять и втаскивать внутрь бревна.

Так-так, что же еще?

Голова Ящерицы обращена к северу. Наша мельница и дом – с наветренной стороны острова: выбор места за нас определил ручей. С подветренной стороны, в рыбацкой деревушке из шести домов, также называемой Ящерицей, живут ближайшие наши соседи. Новый Вирон, лежащий южнее, от нас довольно-таки далеко: в хорошую погоду – день хода под парусом.

В тот вечер я, неспешно прогуливаясь по прибрежной гальке, вспомнил весь остров таким, каким увидел его с посадочной шлюпки двадцать лет тому назад. Зеленая с черным ящерка, застывшая в неподвижности среди серебристо-синих волн… какой же крохотной, какой прекрасной казалась она с высоты! Тут-то меня и осенило, да с такой ясностью, что сердце едва не вырвалось из груди: если нам удастся построить воздушный корабль наподобие корабля генерала Сабы, я смогу снова увидеть остров точно таким же…

Увидеть и снова, пусть хоть на миг, вернуть себе молодость. Чего б я только ни отдал, лишь бы еще разок стать тем, прежним мальчишкой об руку с юной Крапивой!

Ладно. Пора приниматься за дела судебные. Надеюсь, вечером сумею продолжить.

Ну вот опять! Снова запутанный случай, притом, что каждое дело, представленное на мое рассмотрение, необходимо разбирать, исходя из обычаев и здравого смысла, совершенно не разбираясь в юридических ухищрениях и не имея под рукой хоть самого завалящего свода законов… хотя виронские законы здесь все равно не имеют никакой силы.

Итак, к чему я вел? Да, к отбытию, но прежде – к тому, как меня, возвращавшегося домой вдоль Хвоста, прыгая по плавучим бревнам с ловкостью и проворством, которым мне оставалось лишь позавидовать, догнал Жила. Подбежав ко мне, он шумно перевел дух и спросил, не раздумываю ли я до сих пор об отъезде. Я ответил, что об отъезде мне больше раздумывать незачем: пришло время думать, как ехать, что взять с собой и когда уезжать.