Волны и джунгли - Вулф Джин Родман - Страница 14

В чем дело, я сообразил лишь долгое время спустя: рыбачившая птица исчезла из виду. Я-то жаловался (и, скорее всего, вовсе не кому-либо из богов) на одиночество, молил ниспослать мне компанию, а у меня отобрали, отняли единственное живое существо в обозримых пределах! Вот оно, доказательство жестокосердия либо полного отсутствия богов в круговороте, выбранном для нас их царем и отцом…

Подумав так, я рассмеялся, но смех мой оборвал громкий всплеск, а поплавок удочки резко, рывком ушел под серебристую морскую гладь. Стоило мне поднять руку, леска оборвалась и исчезла из виду, прежде чем я успел до нее дотянуться, оставив мне на память только разом обвисший обрывок около двух кубитов в длину, привязанный к кофель-нагелю. Изрядно оторопевший, я замер, таращась в воду, и тут шлюп встряхнуло с такой силой, что меня едва не вышвырнуло за борт.

Пережитый в тот миг ужас не оставит меня окончательно до самой смерти. Оглянувшись, я увидел огромные шероховатые когти толщиной в топорище каждый, цепляющиеся за левый планширь, бороздя дерево не хуже плотницких стамесок. Спустя еще мгновение ко мне метнулась поднявшаяся над водой голова. Сомкнувшись, три жутких челюсти лязгнули, точно с маху захлопнутые створки двери, и я, инстинктивно отпрянув назад, рухнул в море.

Не утонул я лишь чудом. Нет, вовсе не из-за неспокойной воды – на море царило безветрие – и не из-за тяжести рубашки, брюк и сапог, а исключительно поддавшись панике. Сомнений быть не могло: сейчас кожешкур отпустит борт шлюпа, поднырнет под днище и сожрет меня в две секунды, и я, парализованный ужасом, оказался не в силах ни отыскать путь к спасению, ни подобающим образом приготовиться к гибели. Определенно, то были самые долгие мгновения моей жизни.

Тем временем море и воздух по-прежнему оставались спокойны, и наконец меня осенило: разносящийся над водой шум – не что иное, как скрежет когтей кожешкура, не оставляющего стараний вскарабкаться на борт. Вместо того чтоб, согласно моим опасениям, бесшумно стремительно поднырнуть под шлюп, он в идиотской ярости рвался прямиком туда, где в последний раз меня видел.

Умелый пловец, я принялся оценивать шансы добраться до суши вплавь. Разумеется, я понимал, что проплыть придется целую лигу, а то и больше, поскольку, стоя на шкафуте шлюпа, едва мог разглядеть берег, однако море спокойно, вода тепла, и, если не тратить сил зря…

Еще мгновение, и я понял, что на успех нет ни единого шанса. Кожешкур попросту последует за мной, перевалив планширь правого борта, а, оказавшись в воде, наверняка сразу услышит плеск и пустится в погоню. Пусть невеликий, но шанс на спасение обещало разве что возвращение на борт, как только кожешкур вернется в море.

К тому времени, как я это понял, мне удалось стряхнуть с ног сапоги. Постаравшись нырнуть без лишнего шума, я проплыл к носу шлюпки, вынырнул и рискнул ухватиться за бушприт, установленный на пару с Жилой, когда обоим нам сделалось очевидно, что новому шлюпу не помешает еще один стаксель.

Шлюп все еще раскачивался, будто на штормовых волнах: очевидно, стараний взобраться на борт кожешкур не оставил. Я замер, изо всех сил стараясь дышать как можно тише, прислушался и не только услышал – почувствовал, как жесткое тело огромного зверя рухнуло на дно шлюпа, осевшего под его тяжестью в воду почти по самый планширь.

Я, подтянувшись кверху, рискнул выглянуть из-за борта.

Открывшегося зрелища мне не забыть никогда. Один из самых крупных на моей памяти, кожешкур оперся тремя парами толстых лап о планширь правого борта, накренив шлюп так, что через борт обильно хлынула серебристая морская вода, вытянул длинную жилистую шею к последним отсветам Короткого Солнца и, разинув пасть во всю ширину, нацелил вперед острия тысячи клыков. Прежде чем я успел хотя бы перевести дух, кожешкур, рухнув за борт, снова ушел в спокойную маслянистую воду.

Бушприт взмыл вверх, словно поднятый рукой великана, и выдернул из воды меня, хотя я едва не разжал пальцы. Как только он, качнувшись книзу, хлестнул по воде (полузатопленный шлюп снова встряхнуло, будто невесть откуда налетевшим шквалом), я наконец сумел выбраться на фордек.

К тому времени как я поднялся на ноги, услышавший мою возню кожешкур повернул назад, держа голову над водой. Массивная туша зверя мчалась к шлюпу с такой быстротой, что море над нею бурлило, пенилось. По колено в воде, я дотянулся до гарпуна, убранного днем на место, и едва громадные когти кожешкура вцепились в планширь с правого борта, а жуткие челюсти сомкнулись на зазубренном наконечнике, вогнал оружие в глотку зверя так глубоко, что разодрал о клыки кожу на правой ладони. Из пасти кожешкура хлынула кровавая пена, и зверь, вновь рухнув в море, скрылся из виду, а линь гарпуна стремительно, свистя на лету, потянулся за ним.

Охваченный опасениями, как бы он не утащил в глубину лодку, я принялся лихорадочно вычерпывать воду, снова и снова твердя себе, что нужно обрезать линь, привязанный к ввинченному в киль рым-болту. Наконец я, замирая от ужаса (вдруг разматывающийся линь захлестнет петлей запястье или лодыжку?), потянулся к нему, но, хотя еще час назад мог бы поклясться, что нащупаю этот рым-болт даже в кромешной тьме, не нашел ничего.

Кожешкур, вынырнув кубитах в тридцати по носу, звучно отфыркнулся водой пополам с кровью. Минуты не прошло, как шлюп сорвался с места и, устрашающе накренившись, куда быстрей, чем под парусом, помчался за ним. Обнаружив, что искал рым-болт чересчур близко к корме, я бросился было вперед, чтоб перерезать линь, но кожешкур избавил меня от хлопот: рывок – и линь ослаб.

К этому времени в небе замерцали первые звезды. Пожалуй, мне следовало отчерпать воду, смотать линь и, несомненно, переделать множество прочих дел – к примеру, вынуть из рундука небольшой жестяной фонарь и зажечь его, но…

Но ничего этого я делать не стал. Просто по давней привычке уселся на корму, опустив дрожащие руки на румпель, и шумно вздохнул, переводя дух. Сердце в груди стучало как бешеное, во рту было солоно от морской воды. Обессилевший, потрясенный настолько, что не смог даже подняться и вскрыть бутылку с пресной водой, я сплюнул – раз, другой, третий.

Над горизонтом поднялся Зеленый, крупнее, ярче любой звезды, летучий круговорот, обладающий явной шириной, тогда как звезды – всего лишь мерцающие точки в небе. Глядя, как он карабкается наверх, над туманными белыми утесами и легонько покачивающимся ладанным лозняком, я невольно задумался, видел ли его Шелк в том сне, на дне могилы (вот где подобное украшение оказалось бы как нельзя более к месту!), и запамятовал об этом, проснувшись, или же просто забыл рассказать о нем мне. Впрочем, если и видел, осознать всего ужаса увиденного он наверняка не сумел.

Спустя час с лишним я понял: появившись несколькими минутами позже, кожешкур покончил бы со мной однозначно. В последних лучах Короткого Солнца я спасся от него чудом.

А вот в темноте…

Эта мысль придала мне бодрости, хотя отчего – объяснить не смогу. Подняв на мачту зажженный фонарь, я отыскал черпак и принялся выплескивать за борт черную, точно тушь, воду, зачерпнутую со дна лодки. Когда я был мальчишкой, мы поднимали воду из колодцев помпами: ведер в колодцы, чтоб, зачерпнув воды, вытаскивать их полными на веревке, не бросал никто, кроме самых темных крестьян да беднейших среди бедняков, и за работой мне пришло в голову, что при помощи похожего устройства отчерпывать воду из полузатопленной лодки куда проще, чем черпаком. Исполнившись решимости соорудить нечто подобное при первой возможности, я принялся раздумывать над устройством такой штуковины. Трубка из меди либо воскового дерева, поршень, вначале тянущий воду кверху, а после того как движение рукояти затворит впускной клапан и отворит выпускной, выдавливающий ее сквозь другое отверстие обратно в море…

Как не хватало мне в эту минуту бумаги, пера и чернил! Конечно, бумаги в грузовых рундуках имелась уйма, но я, опасаясь, как бы она не намокла, ни за что не отважился бы открыть их, да и чернил или еще чего-либо, пригодного для черчения, у меня с собой не было все равно.