Шкатулка Шульгана - Абдеева Гульшат - Страница 3

– Это ты вечно фигню придумываешь, все мы честно играли! Просто ваша команда проиграла, и всё.

– Во что играли? – осторожно спросила я.

– В Селёдкину дачу! – обрадовалась поддержке Лена.

– А древомагию пробовали, чтобы помириться?

Ребята удивленно замолкли. Как это не пришло им в голову? Ведь стоит попросить кого‐то из взрослых (из настоящих взрослых: бабушек и дедушек) придумать новый заговор, и все тут же помирятся. Иногда у детей тоже получалось, но для этой древо-магии нужны были одуванчики, а тут, как назло, – ни одного.

– Мои в санаторий уехали. – Лена устало опустилась на шину и свесила ноги внутрь. – Горящая путевка!

– Мои в Магнитку зачем‐то, мама говорит, бесплатное медобследование. Хоть бы позвали, я бы с ними лучше поехал!

Рукам стало холодно, я посмотрела на них – они посерели, как старый пломбир в морозильнике. Кажется, с лицом то же самое:

– А у кого бабушка дома или дедушка?

Вот так и выяснилось, что все срочно уехали, весь бабушкин экокружок. Вчера. По важным делам. Исчезли. Последнее я вслух говорить не стала, но Артур прочитал это по губам.

– Это странно, правда? – нервно улыбнулся он. – Как будто они в подземный мир провалились.

– Куда? – пискнул Роберт.

Он переехал недавно и еще не знал всех местных сказок. Я машинально ответила:

– Подземный мир с чудовищами и дивами. Они только и ждут, чтобы сожрать кого‐то, и, говорят, иногда вылезают к нам и воруют людей.

– Ага, – усмехнулся Артур, – удобно вылезают, после заката, как раз когда взрослым надо, чтобы мы дома сидели, а не костры жгли на пруду.

– Ай!

Все удивленно посмотрели на меня. В кармане я наткнулась на что‐то острое – это была бабушкина шпилька. Они иногда выпадали из ее пучка, и я собирала их во дворе или дома и складывала на тумбочку у бабушкиной кровати. Черная ребристая шпилька напомнила кое о чем.

– Увидимся позже. – Я зашагала в сторону дороги, а по ней в центр деревни, к белому двухэтажному зданию.

Там, в местном клубе рядом с аллеей, где памятник солдату, и администрацией (здание поменьше, но зато с красивым балконом), располагались кружки. Танцевальный, художественный, технический и бабушкин экокружок.

Трещали кузнечики, у ворот домов сонно квохтали куры, утомленно лежали гуси, которые еще не добрались до речки. Ряды домов тянулись справа и слева: наличники резные, но на окнах почти у всех белые стеклопакеты. Ворота чаще металлические, чем деревянные, и почти у каждой калитки виднелась спутниковая тарелка. А палисадники у всех были одинаковые – в зарослях цветов.

Те, что выращены из заговоренных семян, видны сразу: ромашки с крышку от кастрюли, маки полощут на ветру лепестками величиной с носовой платок. Мамы и папы не замечают – это свойство древомагии: кому не хватает сил в нее верить, не видят ничегошеньки. Но любой ребенок отличит древомагию на раз-два, это очень легко. Древомагия чувствуется в морщинистых пальцах, которые гладят тебя по макушке. В дыхании, когда знакомый голос шепчет утешение и царапины на коленках начинают таять на глазах. А еще в блюдце с семенами тыквы, что прорастают за четверть часа. Кто‐то думает, что это «просто любовь», но на самом деле – это самая сильная древомагия в мире!

У здания клуба лежали козы – в черных, белых и серых шубках. Они подозрительно покосились на меня горизонтальными зрачками (бр-р!), но с места не сдвинулись. Стараясь не привлекать ничье внимание, я прошла к крылечку клуба. Высокие, выкрашенные в белый двери качнулись, одна створка отошла со скрипом. И на меня сразу опустился сумрак и прохлада. Окна в коридоре клуба были занавешены. Потолок высоченный, на нем тяжелые люстры. Направо и налево убегают узкие коридорчики, и по сторонам – двери, двери, двери. А двустворчатые прямо напротив служили входом в зал со сценой, где стояли скрипучие кресла с откидными сиденьями и пылились бумажные цветы на портьерах.

Тишина. Я крадучись пошла направо, там в конце коридора фанерная дверка вела в помещение эко-кружка. Заперто. Как жаль, что без взрослых не получить ключа! Я с досады поддела дверь ногой, сложила на груди руки, огляделась. А что, если?.. Маленькая черная шпилька пролезла в замок и тут же застряла.

– Черт!

Кое‐как вытащила ее обратно, сплющила пальцами выступающие концы и снова засунула их в замок. Что‐то внутри неохотно задвигалось. Замок на двери был простенький, и первый штифт поддался быстро, за ним второй, третий. Шпилька вошла внутрь почти на всю длину, и я принялась аккуратно проворачивать ее в стороны. Почти получилось! И тут:

– Мириам? – Бас сторожа разошелся эхом по холлу клуба.

Я задергала шпильку, дверь поддалась, и мне удалось скользнуть внутрь раньше, чем сторож заглянул в коридор. Сердце билось неровными толчками, над губой появилась испарина. Я плавно прикрыла дверь и, не дыша, повернула черную ручку. Обернулась. В комнатке царил полумрак из-за опущенных штор. Сладковато пахло пылью и духами «Ландыш». Справа и слева темнели шкафчики, у окна напротив двери столпились разномастные стулья, а в центре помещения стоял большой прямоугольный стол, заваленный бумагами, ручками. Слева от двери белели клавиши пианино, которые я любила тайком нажимать, когда приходила к бабушке после садика. Над ним фотографии и афиши, в центре висело самое большое фото: я и бабушка на прошлогодней линейке первого сентября.

Среди вырванных из блокнота листков, тетрадей и журнальных вырезок я раскопала на столе отпечатанную на принтере программку «Будущее в настоящем: защитим леса!». Это была ежегодная конференция в институте мамы и папы, к которой экокружок готовился полгода. Плакаты рисовали, готовили доклады… Оставалось всего шесть дней, и бабушка внезапно куда‐то уехала? Я боковым зрением поймала чей‐то взгляд, вздрогнула. Фух! Всего лишь зеркало, старое, в большой овальной раме, совсем забыла о нем. Вся его поверхность была в черных трещинках и мушках. Как всегда, висело оно криво, я подошла, чтобы поправить. Собственное лицо показалось мне чужим: волосы черные, а лицо белоебелое, и глаза слишком большие. А тут еще коза за окном: «М-м-е-е-е-е!»

– Чтоб тебя! – подпрыгнула я и шумно выдохнула.

Взялась за рамку зеркала, но оно никак не хотело висеть ровно. В конце концов я нащупала за ним утолщение. Хм. Сняла раму, аккуратно положила зеркало на стол стеклом вниз и обнаружила ключ, приклеенный скотчем. Маленький, плоский, с буковкой «Ш» на резной головке.

Я погладила ключик, под ним зашуршала бумага. Обернувшись на дверь, аккуратно отклеила находку и развернула листок под ней. На нем было всегда два слова: «Шкатулка Шульгана», рядом кто‐то пририсовал семь треугольников. А, нет, сзади еще было слово «hаҡлаусылар», то есть «защитники». Ничего не понимая, пристально вгляделась в буквы и снова подпрыгнула от громкого «ме-е-е-е-е-е!».

Да что такое, почему эта коза как будто над ухом кричит? Я шагнула к окну, осторожно отодвинула штору и чуть не получила створкой окна по носу! Кто‐то оставил его нараспашку. А еще… На подоконнике чернел отчетливый след, на карнизе снаружи виднелись комья земли. Внизу была клумба, и ее поливали в такую жару каждое утро, если пройтись по ней, следов не избежать. У меня даже язык замерз от страха, и ноги стали как ватные от осознания – кто‐то вломился сюда раньше меня! Теперь это стало очевидно: крышка пианино поднята, бумаги в беспорядке, такого у бабушки не было!

Я запихнула поглубже в карман джинсов ключик, листок и, подтянувшись на руках, выглянула наружу. Выходить через дверь было небезопасно. А если вор что‐то украл и теперь всё свалят на меня? Я быстро повесила зеркало на место, и оно встало ровно, как по линеечке. Оглядела еще раз комнату и забралась на подоконник, отодвинув тяжелую штору. А окно, оказывается, высоко! Я быстро выглянула, потом опустила ноги наружу и скользнула вниз. Забравшаяся в клумбу коза сиганула в сторону. Ай! Карниз больно оцарапал оголившуюся поясницу, а еще джинсы теперь в грязи! И кеды угодили ровнехонько в мокрую клумбу. Некогда! В пару прыжков я добралась до заборчика, перемахнула его и быстро пошла к деревенскому пруду. Только бы никто не заметил, только бы никто не заметил…