Рассвет русского царства. Книга 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 45

Фролов удивлённо моргнул. Он явно не ожидал такого напора от молодого боярина. Мастер начал отвечать, перечисляя свои секреты… Мужик, несомненно, знал своё ремесло, но… всё делалось исключительно «на глаз». Рецептура держалась на интуиции и привычке. Измерительных приборов у них тут отродясь не водилось. Впрочем, как и у меня.

— Погоди, — я перебил его на полуслове. — Ты когда последний раз состав бурта менял? Отношение золы к навозу когда пересматривал?

Никита замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Он с искренним недоумением переспросил:

— В каком смысле, менял, боярин? Зачем менять‑то? Деды наши так делали, отцы так делали. Наука предками передана, вот и я так делаю. Куда дедовский уклад рушить?

Я растянул губы в кривой усмешке. На кончике языка уже вертелась колкая фраза о том, что его хвалёные «деды» вообще пороха в глаза не видели. Но мой мозг вовремя подкинул историческую справку. Я вспомнил тысяча триста восемьдесят второй год. Хан Тохтамыш под стенами Москвы… и тюфяки, из которых защитники палили по татарам. Деды‑то, оказывается, уже баловались селитрой.

— Пойдём, пройдёмся, — вместо язвительного ответа сказал я.

Следующие два часа превратились в утомительную, но крайне важную работу. Мы обошли каждый закуток этого, не побоюсь этого слова, лабиринта. От гниющих ям до крытых навесов, под которыми сохли серые кристаллы готовой селитры. Я не критиковал, а разжёвывал Фролову принципы, которые уже обкатал в Курмыше. Объяснял ему про чёткое соотношение конского и коровьего навоза, про важность правильного добавления золы и гашёной извести. Я втолковывал ему, зачем нужно регулярно перемешивать бурты, чтобы кислород быстрее запускал процесс созревания. Про то, как мы и зимой умудрились добывать селитру.

Никита слушал, приоткрыв рот. Когда мы дошли до котлов выпарки, я вывалил на него информацию про многоступенчатую фильтрацию, про медные тазы и строгий контроль за выпариванием. Фролов задавал правильные вопросы. Я видел, как шестерёнки в его голове крутятся. Мужик хватал новые знания на лету. Но ему не хватало визуального примера, чтобы легче воспринять мои слова.

— А можно мне… — вдруг запнулся Никита, вцепившись пальцами в свой фартук. — Можно мне, боярин, съездить к тебе в Курмыш? Самому поглядеть, как оно там всё работает? Глазком бы одним взглянуть на твои котлы, а?

Я замолчал, сцепив руки за спиной. Жаба вцепилась в горло и начала душить меня. Но ведь я непросто так сюда приехал. Я прекрасно понимал, что Руси нужен порох. Впереди надвигалась колоссальная мясорубка с Новгородом, да и ордынцы, литвины и прочая братия спать спокойно не дадут. И чем больше пороха скопят московские арсеналы, тем выше шансы у всех нас остаться с головами на плечах. Зажимать технологию в таких условиях, это просто преступление против собственного выживания.

— Добро, — наконец кивнул я. — Только не у меня тебе позволения спрашивать надобно.

Я плавно развернулся к Алексею Шуйскому. Княжич всё это время стоял неподалёку.

— Алексей Васильевич, дозволишь своему мастеру отлучиться для перенятия опыта? — спросил я.

Шуйский пожал плечами.

— Я только за, коли это для пользы общего дела пойдёт. Пускай едет, учится, ума набирается. Посмотрит, как у тебя там всё налажено. Мне же лучше будет, если он пороха больше варить станет.

Фролов расплылся в благодарной улыбке.

— Не сегодня‑завтра отправлю к тебе своего десятника. Льва Семёновича, — сказал я. — Он передаст тебе письмо для княжны Алёны Андреевны. В нём я отпишу своей жене, чтобы тебя, Никита, встретили в Курмыше достойно и ничего не утаили. Пускай распорядится показать тебе весь процесс от закладки до сушки. Смотри, запоминай, впитывай.

Мастер неуклюже, но низко и искренне поклонился, благодаря за оказанную возможность.

Больше здесь делать было нечего. Мы развернулись и направились к выходу, запрыгнули в седла и пустили лошадей рысью в сторону Москвы.

По прибытии в кремлёвские покои я сразу же затребовал у слуг пергамент, чернила и перо. Составив краткое, но ёмкое письмо для Алёны с чёткими инструкциями по допуску Фролова к производству, я капнул сургучом и припечатал свой знак.

Утром письмо передал Шуйскому. Он пообещал позаботиться, чтобы оно дошло до Фролова.

* * *

Две с половиной недели позади.

Я стоял на пригорке и смотрел на Девичье поле. Более сорока тысяч человек, собранных в один кулак.

Восемнадцать дней ада. Восемнадцать дней бюрократии, лжи и лицемерия. Восемнадцать дней, когда мне не раз и не два хотелось забыть про вежливость и просто врезать кулаком в холёную физиономию очередного боярина, который иначе как саботировал мои приказы назвать было нельзя.

Смотр войск прошёл, как и ожидалось, со скрипом. Воеводы, хитрые… твари, откровенно сжульничали. Вместо крепких ветеранов, которых я видел в прошлом году, в строй поставили кого попало.

Всплыли воспоминания, как я шёл тогда вдоль рядов и вглядывался в лица.

Особенно выделялся один… ополченец из‑под Костромы. Вместо кольчуги на нём был ржавый панцирь на кожаной основе, из которого торчали гнилые нитки. В руках он держал копьё с тупым наконечником. Помню, как он стоял, преданно смотрел на меня и переминался в стоптанных сапогах.

И вот с этим воинством мне предстояло брать один из самых укреплённых городов Руси?

Но и это ещё не всё! Обеспечение стало моим проклятием. В прежние времена каждый боярин кормил свою свиту, а ополченцы брали сухари из дома. Теперь же воеводы решили, что Москва должна взять всё на себя. Сами же воеводы выставили вместо себя племянников или ещё дальних родичей. Опереться во всём войске я мог только на свою Курмышкую полутысячу, Нижнегородские полки, ну и, разумеется, на Московские. Благо, это было больше половины всех остальных войск.

По-хорошему надо было отправить гонцов к этим ухарям, и именем Марии Борисовны велеть тащить свои задницы сюда. Но тогда бы сборы растянулись ещё на месяц минимум, а кормить всё это время такую ораву за счёт казны было ДОРОГО.

Конечно же я доложил Великой княгине об этом. И она пообещала разобраться. Но проблему быстро было не решить.

Поэтому несколько дней подряд я каждое утро начинал одинаково — я вёл переговоры с купцами. Благо Шуйский и князь Бледный не оставили меня одного в этом деле.

Приходилось давить. Угрожать… но деньги открывают многие двери. И этот вопрос удалось решить.

Но время не стояло на месте. И настало время выступать.

Накануне я собрал военный совет в своём шатре. Внутри стоял грубо сколоченный стол, на нём развёрнутые карты северных земель. Вокруг собрались те, от кого зависел исход. Алексей Шуйский, Дмитрий Пронский, Андрей и Ярослав Бледные, мой отец и Данила Холмский.

— Подведём итог, — произнёс я. — Завтра выступаем. Алексей, что по людям?

Шуйский откашлялся, развернул берестяной свиток:

— Сорок две тысячи сабель и копий, Дмитрий. Из них чуть больше пятнадцати тысяч конной дружины. Пешцев — двадцать с лишним тысяч. Остальные — лучники, арбалетчики и твои пушкарские расчёты с прислугой.

Я кивнул. Цифры внушали уважение.

— Что с фуражом и едой? — перевёл взгляд на тестя.

Тот разгладил бороду.

— Сухарей, солонины и крупы собрали впритык на месяц похода. Фуража конным хватит на три недели, дальше — подножный корм, трава уже пошла.

— Месяц, это только дойти и встать под стенами, — постучал пальцем по карте. — Если новгородцы запрутся за укреплениями, сожрём запасы за полторы недели. Кто будет отвечать за подвоз нового провианта?

Бледный усмехнулся.

— Я уже распорядился. Обозы пойдут от Твери и Торжка, там амбары полные. Выделил полтысячи конных для охраны караванов. Если литвины или новгородские ушкуйники не перережут тракт, с голоду не помрём.

— Хорошо. Андрей Федорович, на тебе это дело, уверен, что справишься. Ведь если армия начнёт голодать, быть беде. — Он кивнул. И я повернулся к Холмскому. — Данила Дмитриевич, твои люди вернулись из Новгорода? Что там происходит?