Рассвет русского царства. Книга 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 15

— Там же, — усмехнувшись произнесла Инес, застёгивая ряд мелких пуговиц на боку. — Помогает твоей жене одеваться. Ленты вплетает, подол расправляет. Старается.

Она замолчала на мгновение, затягивая кушак на моей талии. А потом, наклонившись чуть ближе, так, что её дыхание коснулось моего уха, прошептала.

— Как думаешь, насколько сильно Олена хотела бы сейчас стоять на моём месте?

К слову, Инес прекрасно знала всю подоплёку наших сложных отношений.

И я усмехнулся, глядя на неё через плечо.

— Ну ты и язва, Инес.

Испанка лишь дёрнула уголком губ и коротко кивнула, принимая этот эпитет. как комплимент. В её глазах плясали бесенята. Она знала, что права, и знала, что я это понимаю.

Когда приготовления были закончены, и я остался один на пару минут, на меня вдруг навалилась неожиданная тоска. В этой праздничной суете не хватало чего-то важного. Или же правильно сказать, кого-то…

Обычно моё утро начиналось с топота маленьких ножек и звонкого смеха. Анфиса. Её не было здесь, она осталась в Курмыше, и тишина в горнице показалась мне неправильной. Я тряхнул головой, прогоняя меланхолию. Ведь сегодня не время для грусти.

Вскоре двор наполнился ржанием коней и людским гомоном. Свадебный поезд выстраивался. Сани, крытые дорогими коврами, возки, десятки всадников в богатых доспехах. Я занял своё место в свите жениха, поправил шапку с собольей опушкой и тронул коня.

Мы двинулись к собору.

Нижний Новгород преобразился. Улицы, по которым ползла наша процессия, были щедро устланы свежей соломой и пахучими еловыми лапами. Это делалось не только для красоты, но и для того, чтобы сани шли мягче, а копыта коней не скользили по наледи. Запах хвои мешался с морозным воздухом, создавая ощущение большого зимнего праздника.

Народу высыпало просто тьма. Казалось, весь город, от мала до велика, вышел поглазеть на чудо, которым являлась византийская принцесса. Люди теснились вдоль заборов, махали шапками, бабы в ярких платках перешёптывались, прикрывая рты ладонями.

Особо отличилась ребятня. Мальчишки облепили заборы, крыши сараев и деревья, словно воробьи. Их раскрасневшиеся от мороза рожицы сияли любопытством. Крики, свист, радостный гул сопровождали нас до самой соборной площади.

Деревянный собор возвышался над городом темной громадой, увенчанной посеребренными инеем куполами. Внутри уже яблоку негде было упасть. Бояре, воеводы, именитое купечество, духовенство, словом, все сливки общества собрались здесь.

Митрополит Филипп, несмотря на свои годы, выглядел сегодня на удивление бодро. Облачённый в парадные ризы, сверкающие золотом в полумраке храма, он величественно стоял у алтаря. Казалось, важность момента вдохнула в него новые силы.

Мы с Алёной протиснулись в первый ряд, встав так, чтобы видеть всё в деталях.

Ярослав и Софья стояли перед аналоем. И наконец-то церемония началась.

Голос митрополита звучал неожиданно мощно для его лет, разносясь под деревянными сводами.

— Венчается раб Божий Ярослав рабе Божьей Софии…

Я наблюдал, как Филипп с улыбкой, возлагал венцы на их головы. В этом жесте чувствовалась какая-то особенная теплота, словно он благословлял не просто политический союз, а своих родных детей.

Хор грянул так, что, казалось, дрогнули стены. Древние песнопения, заполняли всё пространство. Свечи мерцали, отражаясь в окладах икон и золотом шитье одежд.

Клубы ладана поднимались к куполу, смешиваясь с дыханием сотен людей.

Молодые стояли, склонив головы, пока митрополит соединял их руки рушником. Я покосился на Алёну. Она смотрела на брата с такой нежностью и гордостью, что у меня самого потеплело на душе.

Затем Филипп повёл их вокруг аналоя. Три круга. Символ вечности. Ярослав ступал осторожно, боясь наступить на длинный подол невесты, а Софья шла плавно, словно не касаясь пола.

Когда они остановились и обменялись кольцами, хор набрал полные лёгкие воздуха и выдал мощное, раскатистое:

— Многая лета! Многая лета! Многая лета!

Звук ударил в уши, заставив вибрировать каждую клеточку тела.

Я скосил глаза на князя Бледного, стоявшего чуть поодаль у алтаря. Суровый воевода, человек, привыкший отдавать жесткие приказы, сейчас выглядел… растроганным. Я готов был поклясться, что видел, как он быстрым движением утёр рукавом кафтана предательскую влагу в уголке глаза.

«Ну вот, — подумал я с улыбкой. — b железные люди плачут».

Хотя, конечно, если бы я рискнул сказать ему об этом позже, Андрей Фёдорович посмотрел бы на меня. как на умалишённого и заявил бы, что мне это привиделось, или что дым от кадила в глаз попал.

Обряд завершился. Двери храма распахнулись, впуская внутрь морозный воздух и свет дня.

Мы вышли на паперть. Толпа взорвалась приветственными криками.

Молодых, спускающихся по ступеням, тут же окатило дождём из зерна и сушёного хмеля. Золотистые зёрна сыпались на плечи, путались в мехах, стучали по ступеням. Символ достатка, сытости, плодородия. Ярослав отфыркивался, смеялся, прикрывая Софью рукой, а она улыбалась, впервые за всё утро, по-настоящему, открыто и радостно.

* * *

Когда массивные двери терема захлопнулись за нашими спинами, я первым делом поймал взгляд Лёвы. Мой друг, словно читая мысли, едва заметно кивнул и тут же растворился в толпе слуг. Он знал, что делать: подарки должны быть под рукой в нужный момент.

В сенях царила суета. Слуги принимали тяжёлые шубы, сбивали снег с сапог вениками, подносили горячий сбитень, чтобы гости согрелись с дороги.

Алёна, раскрасневшаяся от мороза и волнения, тронула меня за рукав.

— Дима, я на верх, — шепнула она. — В этом парчовом панцире я за столом и ложку не подниму, не то что плясать пойду. Надо переодеться.

— Беги, — улыбнулся я. — Только не задерживайся, без тебя не начнём.

Ярослав тем временем галантно подхватил под локоть свою новоиспечённую супругу.

— Позволь, душа моя, проводить тебя, — услышал я голос шурина. — Тебе тоже стоит сменить наряд на более лёгкий. Пир будет долгим.

Она благодарно кивнула, и они удалились в сторону лестницы. Я проводил их взглядом, мысленно отмечая, что братец мой названый не теряется.

Пока женщины приводили себя в порядок, гридница постепенно наполнялась гостями. Столы, расставленные буквой «П», ломились от яств. Запах печёного мяса, чеснока и дорогого вина кружил голову похлеще любого хмеля.

Вскоре вернулись дамы. Алёна сменила тяжёлый парадный наряд на голубое платье из тонкого сукна, расшитое речным жемчугом. Оно сидело на ней изумительно, подчёркивая стать, но не сковывая движений. Софья тоже переоделась, выбрав что-то тёмно-зелёное, струящееся, явно заморского кроя. Наверняка, в её сундуках, приехавших из Рима, водилось немало диковин.

Когда все расселись согласно чинам и званиям, гул голосов стих.

Во главе стола поднялась Мария Борисовна. Рядом с ней встали Андрей Фёдорович и Ольга Глебовна. Три фигуры, олицетворяющие власть и семью.

— Чада мои! — голос Великой княгини, несмотря на её хрупкость, разнёсся над залом чисто и властно. — Сегодня великий день. Две ветви сплелись в единое древо. Пью за вас, Ярослав и София! Живите в мире, в ладу и в разумении. Пусть дом ваш будет полной чашей, а род ваш — крепким, как кремлёвская стена!

— Совет да любовь! — прогудел басом Андрей Фёдорович, поднимая тяжёлый серебряный кубок.

— Горько! — подхватили гости.

Молодые, смущаясь, поцеловались под одобрительный гул и стук кубков.

А потом началось то, ради чего я готовил Лёву. Дары.

Первыми, по обычаю, одаривали родители. Меха, отрезы ткани, серебряная посуда, всё это было богато, достойно, но… предсказуемо. Я ждал своего выхода.

Когда глашатай выкрикнул моё имя, я вышел в центр зала. Лёва тут же выступил из тени, держа в руках длинный свёрток, укутанный в тёмно-синий бархат.

— Князь Ярослав Андреевич! — обратился я к шурину, принимая свёрток. — Брат мой! Мы с тобой немало вёрст прошагали, не один пуд соли съели. И в бою плечом к плечу стояли, и в радости.