Когда зацветут яблони - Идрисова Алсу - Страница 1

© А. Идрисова, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

–Мам! Вылезай! Приехали они!

– Иду! Ах ты господи… Самовар поставь пока!

Катерина Ивановна, близоруко щурясь, набирала квашеную капусту из деревянной кадушки. Над головой ее в такт шагам Лизаветы, суетившейся в кухне, немилосердно скрипели половицы. Иссушающая жара держалась уже несколько месяцев, и старенький деревянный домик, выстроенный еще до революции, жалобно кряхтел от высасывающего соки изнурительного зноя.

В подполе горела всего одна тусклая лампочка, освещавшая шаткую лесенку с крутыми неудобными ступеньками. До угла, где теснились кадушки с маринованными огурцами, капустой и грибами, света лампы уже недоставало, и Катерина Ивановна ориентировалась не столько по памяти, сколько по ядреному запаху, витавшему вокруг кадушек с соленьями.

– Кажись, эта без укропа, – решила она, набирая голыми руками прохладную хрусткую капусту. Любую другую – с клюквой, семечками укропа ли – Юра не признавал. А ей очень хотелось побаловать сына, всегда любившего подсолониться.

Юра – двадцатипятилетний сын Катерины Ивановны – жил в городе и приезжал к матери только на выходные да в отпуск летом. Он работал электриком и был на хорошем счету у начальства – исполнительный, немногословный, толковый работник. Катерина Ивановна очень им гордилась.

Другое дело – Лиза. Лизавета. Лизонька. За старшую дочь у Катерины Ивановны всегда болело сердце. Она была совершенно неприспособленной к жизни и в свои двадцать восемь казалась пятилетним ребенком, заплутавшим в лесу. После короткого брака, окончившегося разводом, Лиза вернулась в дом к матери – с годовалым Никиткой на руках. Все попытки матери устроить дочь на работу оканчивались слезами и обидами Лизы.

– Что я буду на этом твоем хлебзаводе делать?! – возмущалась она. – Так и скажи, что ненавидишь меня и мечтаешь, чтобы мы с Никиткой уехали!

– Господи, да что ж ты говоришь такое? – пугалась Катерина Ивановна. – Не язык у тебя, Лизка, а помело – машешь им без разбору. Да на хлебзаводе ведь деньги платят, а за Никиткой я присмотрю! Все как у людей будет, пообтешешься, приоденешься, глядишь – и парень хороший найдется.

– Да вся жизнь впереди – успею еще наработаться. А если еще раз эту тему поднимешь – уеду к Юрке жить в город, – грозилась Лизка, – и сама приезжать никогда не буду. И Никитку не привезу.

– Напугала, ишь, – хмыкала про себя Катерина Ивановна. – А когда Юрка женится – обратно к мамке прискачешь ли че ли? Невестка уж тебя, дуру, терпеть не станет.

Уехать жить к Юрке – это, конечно, говорилось для устрашения Катерины Ивановны и служило последним завершающим аргументом в любом споре. Юра жил в маленькой комнатке в общежитии, и «переехать» к нему Лизка не могла при всем желании.

Впрочем, и самого желания что-то менять в своей жизни Лиза не выказывала. А уж когда Юрка заговорил о женитьбе, и вовсе «сдулась». Теперь она плакалась матери, что «все, мы для Юрки отрезанный ломоть, денег на праздники больше высылать не будет». И даже сама заговорила о том, чтобы уехать на заработки на север.

Когда-нибудь потом, разумеется. Не летом же ехать зарабатывать, когда вода в речке так прохладна и свежа, а в саду зреют сладкие ягоды, посаженные матерью.

– Ну когда уже невестыньку мою привезешь? Летом ведь обещалися! – спрашивала громко Катерина Ивановна у деревенской телефонной будки. Куры, неприкаянно бродившие вокруг телефона-автомата, испуганно шарахались в стороны от громкоголосой женщины, – Лизка-то на север собралась, давайте не тяните с приездом. Я вам баньку натоплю, пирогов напеку, в саду уже клубника первая пошла. Приезжай, сынок, приезжай.

– Да, мам, ты не суетись, не надо ничего, – неизменно отвечал Юрка. – Приедем еще. Она деревню не очень любит.

– Избалованная, значит, – горько подытоживала Катерина Ивановна, шмякая тяжелую трубку на рычаг. Та, не выдержав немилосердного обращения, жалобно тренькала. Понурившись, Катерина Ивановна шла домой – туда, где ее ждали нескончаемые дела и заботы.

Уже на излете знойного августа наконец была назначена дата «смотрин». Помолодевшая Катерина Ивановна носилась между кухней и залой и накрывала на стол. В яблоневом саду была жарко натоплена банька, испечены были самые вкусные пироги – с деревенским творогом, с грибами и картофелем, с капусткой. А в комоде, завернутый в белое вафельное полотенце, ждал подарок для невестки – кольцо, доставшееся Катерине Ивановне от собственной свекрови, ныне уже покойной, и тяжелый старомодный золотой браслет.

– Такое уже не носят, – фыркала Лизка. – Отдай мне. Сдам его в ломбард в городе, все деньги будут.

– Счас вот, ага! Не тобой куплено, не тебе и сдавать! – сердилась Катерина Ивановна. – Иди, не облизывайся на чужое добро. Я тебе серьги подарила из энтого комплекта. А это – невестыньке моей…

Катерина Ивановна закрыла крышку кадушки и, придерживая миску с капустой обеими руками, стала осторожно подниматься по скрипучим ступенькам. В горнице отчего-то стояла гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных ходиков на стене.

– Чой-то затихарились вы там? – со смехом начала Катерина Ивановна, появляясь из погреба, и, обомлев вдруг, замолчала. Перед глазами ее возвышались крепкие белые женские ноги с широкими тяжелыми ступнями и неожиданно аккуратными пальчиками. Свободный цветастый сарафан, напоминающий клумбу с маками, гордо демонстрировал окружающим кругленький выпирающий животик.

– Эт-та еще что такое? – Катерина Ивановна всплеснула руками, едва не выронив злосчастную миску с капустой. Передав миску Лизавете и будто не замечая сына, распахнувшего объятия ей навстречу, она обошла невестку кругом, разглядывая со всех сторон, словно диковинную зверушку. – Это как называется? Это когда ж вы успели, а?! Ведь без году неделя как знакомы!

– А что такое без году неделя? – из-под полы цветастого сарафана высунулась умильная мордашка розовощекого мальчонки и хитро уставилась на Катерину Ивановну. – А это ты теперь моя бабушка, да? Пап, это моя бабушка?

– Какой папа? – до Катерины Ивановны еще не доходило, что мальчонка обращается так к ее сыну, Юре. – Мой сын еще не папка никому, ему двадцать пять годков всего, а тебе, поди… Господи, что ж это делается-то, а?! Ты кого привез, сынок? У нее ж живот на подбородок налез, не видишь ли че ли? Ты где эту бабочку нашел?! Глаза, живот и коса – вот она и вся!

Девушка, смущенно улыбаясь, жалась к Юре, словно ища его поддержки. Катерина Ивановна хоть и была в расстроенных чувствах, но сумела метко и быстро определить главные отличительные черты невестки. Огромные, в пол-лица глаза, напоминавшие по цвету переспелые вишни, ярко сияли на темном загорелом лице; длинная черная коса толщиной с мужской кулак была аккуратно заплетена и небрежно переброшена за спину, а срок беременности, судя по животу, уже давно перевалил за вторую половину.

– Коса-то – чисто змея у ней! – не то подивилась, не то посетовала вслух Катерина Ивановна. – Как зовут-то тебя хоть, невестынька?

– Ну ты даешь, мам! Кто ж так гостей встречает? – укоризненно протянул Юрка, загребая мать и сестру по очереди в объятия. – Даже Баба-яга – и та гостей сначала кормила, поила и в баньке парила. А уж потом только кушала. Ну уж есть-то ты нас не будешь? – он рассмеялся и с нежностью поглядел на свою спутницу. – Знакомьтесь, это Алия.