Смутное время - Костомаров Николай Иванович - Страница 4

В одном старинном известии[7] рассказывается это событие таким образом.

В этот день царевич, встав поутру, чувствовал себя нездоровым: голова у него с плеч покатилася; в четвертом часу дня (то есть в десятом утра) пошел к обедне, где после Евангелия старец Кирилловского монастыря поднес ему образа. Пришедши в хоромы, царевич переменил платьице; на ту пору вошли с кушаньем; постлали скатерть; священник принес Богородицын хлеб: царевич всякий день вкушал Богородицына хлеба. После обеда он попросил напиться и пошел гулять с кормилицей. Это было в седьмом часу дня (в первом часу). Когда они дошли до церкви царя Константина, Никита Качалов и Данило Битяговский, подошедши, ударили палкой кормилицу так, что она, испуганная и ушибленная, упала на землю; тогда они бросились на царевича, перерезали ему горло, а сами стали кричать, как будто царевич сам зарезался. На крик выбежала мать: убийцы ничего не могли сказать, только глядели. Дядей Нагих не было здесь, они обедали у себя. Царица приказала ударить в колокола; народ, услышавши набатный звон, сбежался. Царица была уже в церкви Преображения, держала мертвого сына и с воплем кричала, чтоб убили злодеев. Народ побил их каменьями.

Из рассказа англичанина Жерома Горсея, находившегося тогда в ссылке в Ярославле[8], узнаем мы, что брат царицы, Афанасий Нагой, в полночь после рокового дня прискакал в Ярославль прямо к месту помещения Горсея, своего прежнего знакомца, и начал стучаться в ворота. Горсей вышел к нему, и Нагой объявил, что Димитрию дьяки перерезали горло около шести часов (дня); некоторые из их слуг, принужденные истязаниями, объявили, что на это злодеяние подучил их Борис Годунов. Нагой извещал, что царица Марья отравлена или испорчена, и просил поскорее дать какое-нибудь средство. Вероятно, матери от потрясения, произведенного смертью сына, стало дурно; это, по обычаю, объяснено было порчею, и брату ее было естественно обратиться к иноземцу и попросить у него какой-нибудь заморской хитрости. Горсей дал ему какой-то бальзам. Поутру англичанин узнал, что уже весь город толкует о смерти царевича и приписывает ее Борису. Сказание англичанина достойно вероятия, тем более что Афанасий Нагой не значится спрошенным по сыску и, следовательно, не был в Угличе. Но при всех известиях, и русских, и иностранных, событие это остается темным для истории. Верно только, что Борис считал себя уже избавленным от страшнейшего врага в будущем. Царский венец мерещился ему и наяву, и во сне. Наружно набожный, он в то же время не боялся прибегать к волшебству, собирал волхвов из русских и звездословов из иноземцев, спрашивал о своей будущности. Гадатели, видя, что ему хочется быть царем, прислуживались к нему и говорили: «Ты в царскую звезду родился и будешь царь в Великой России»[9].

Прошло еще семь лет. Борис продолжал пребывать в силе; он умел преклонить на свою сторону духовенство. Глава духовенства, возведенный им в сан патриарха Иов, был его верным слугою. Кажется, и самое учреждение патриаршества соединилось у Бориса с дальнейшими планами воцарения. Патриарх облечен был властью и значением выше, чем прежние митрополиты. Сан патриарший для русских имел обаяние новизны. Прежде они знали об этом сане только в отдалении: слышали, что на Востоке есть патриархи, чином своим святее и выше митрополитов и епископов; теперь такой высокий сан находился в Москве; когда всякого духовного голос уважался чаще голоса светского, потому что над духовным совершен обряд хиротонисания, то как было не уважать голоса такого церковного лица, которое есть глава всех посвященных? Как не признавать изреченного им за выражение высшей мудрости? Патриарх был государь духовенства, поэтому стоило только иметь своим орудием патриарха, и все духовенство будет на его стороне, а духовенство было в то время – вся нравственная и умственная сила Московского государства. Так, без сомнения, рассчитывал Борис и не ошибся: освященный собор готов был исполнять то, что патриарх укажет.

Бояр, дворян и детей боярских Борис приготовил в свою пользу изданием закона «О крестьянском выходе», запрещавшего свободный переход крестьян и таким образом оставлявшего их во власти землевладельцев.

Легко было и толпу народа настроить в свою пользу. Народ сельский не был важен для него: этот народ будет повиноваться столице, к нему не близки государственные дела, да и собраться ему трудно для какого бы то ни было обсуждения. Борису нужна была только чернь московская, а московская чернь много раз испытывала его щедроты. Вскоре после смерти царевича Димитрия сделался в Москве большой пожар: Борис чуть не всех погорелых обстроил на свой счет. Враги его говорили после, что пожар был и произведен Борисом, чтобы иметь возможность показать щедрость и любовь к народу[10].

С каждым годом для русских казалось более и более невозможным не видеть Бориса верховною особою.

Царь Федор умер 7 января 1598 года, и прекратилась царственная линия московского дома. Много было князей Рюриковичей, потомков удельных владетелей; но давно уже удельность лишилась прав своих, давно уже Восточная Русь привязана была к Москве и забыла о прежней возможности существовать без московского центра, а происхождение от удельных князей никому почти не давало прав на Москву. История Восточной Руси сложилась так, что кого Москва признает, тот и всей Руси государь. Борис был богат, и поэтому у него было много покупных друзей: за деньги, дары и выгоды они готовы были говорить и делать все в его пользу. Глава духовенства был его пособник; из бояр многие не любили Бориса, но в земском всенародном деле их совет не мог быть важен, когда против них станет духовенство, – за духовенство будет против них и народ; да и между боярами не было согласия: каждый думал прежде всего о себе и готов был копать яму товарищу, если бы избирать в цари приходилось не Бориса, а кого-нибудь другого… Другого не было, такого, чтобы страсти и побуждения примирились при его имени.

Из всех бояр могли помериться с Борисом Романовы, сыновья любимого народом Никиты. Эта фамилия была родственная царю Федору; у ней больше, чем у других, было сторонников в народе, но и ей трудно было бороться с Борисом при его власти, богатствах и силе. Иов и духовенство не благоволили бы к Романовым, как не благоволили бы ни к кому, кроме Бориса. На сторону Бориса подобраны были гости, богатые купцы, надеявшиеся от него льгот и милостей. Борис сам владел огромными имениями, и в руках его было много предметов производства, которые покупали купцы: например, лес, деготь, поташ, пенька. Богатые торговцы находились с ним в прямых сношениях по торговле и, следовательно, связаны были с ним важнейшими интересами. Недаром Борис ласкал и английскую компанию, которая держала тогда в руках торговлю России.

Московские посадские люди, чернь, были уже, как мы сказали, заранее подготовлены в пользу Бориса. С одной стороны, рабский страх, с другой – надежда на приобретение выгод делали из московской черни удободвижимую массу, готовую поддерживать сильных. Притом же в народе московском было умственное смирение, не дозволявшее смело высказать то, что чувствуется и думается, если это не понравится сильным или тем, кого считали умнее. Так, когда пронеслась в народе мысль, что приходится избирать царя, то многие тогда считали лучшим отдать это дело на волю патриарха: кого ему Бог покажет, того он и сделает царем.

Борисовы агенты рассыпались по Москве и располагали людей разного звания и разных отношений в пользу избрания на царство Бориса.

С таким запасом надежд Борис начал играть комедию, которая должна была и нравственно, и вещественно упрочить за ним и за его потомством власть и венец.

Говорили, что умирающий царь Федор поручил царство свое царице. В понятиях того времени у нас право государственное во многих отношениях еще мало отличалось от права частного владения. В частном владении было в обычае, что бездетный хозяин, умирая, оставляет свое достояние вдове. Сообразно этому обычаю и умирающий царь мог оставить своей жене царство – свое достояние. Царица Ирина при жизни мужа имела больше значения, чем другая на ее месте могла иметь. По неспособности мужа она часто распоряжалась делами, особенно когда дело шло о прощении виновных или о раздаче каких-либо милостей. Тогда царица сама приказывала, и народ знал, что это исходит от нее, а не от царя. Но оставить престол вдове значило прямо оставить его Борису; если при царе правил всем Борис, то при женщине отдать ему власть было как нельзя уместнее. Впрочем, патриарх и духовенство поставили этот вопрос сбивчиво и противоречиво. В утвержденной грамоте об избрании Бориса[11], где излагалась история престолонаследия до избрания Бориса, сказано, что «Федор Иванович оставил на престоле свою супругу, а душу свою приказал патриарху Иову и своему шурину Борису Федоровичу»; а в соборном определении, где приводятся доводы права Борисова на престол, говорится, будто «Федор Иванович прямо назначил по себе преемника Бориса Федоровича».