Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович - Страница 23

— У нас есть один. — Броган кивнул в сторону подвалов, где у нас был оборудован импровизированный изолятор. — Тот офицер, которого притащили ночью. Очнулся. Молчит, как камень, только скалится. Злой, как маблан.

— Займись им. Только вдумчиво и без истерики. — Я посмотрел ему в глаза. — Мне нужна схема их снабжения и имя того, кто командует ими. Используй всё, что мы знаем о «методах убеждения» Легиона. Но чтобы живой остался. Вдруг ещё понадобится.

Броган покивал и ушёл, а я развернулся и увидел Дану. Она стояла в тени арки, прислонившись плечом к холодному камню, и наблюдала за мной. В её глазах не было страха — только странное, новое спокойствие, будто она уже перешагнула через что-то важное, через тот рубеж, за которым начинается другая жизнь.

— Вы снова хотите пойти туда ночью, господин мой? — не спросила, а скорее констатировала она, и в голосе её не было вопроса — только уверенность.

Я подошёл ближе, остановился в шаге от неё.

— Да… Если будут сведения, устрою ночной рейд. Нужно вырезать «мозг», пока он не вырезал нас.

— Я не пущу вас больше туда одного, господин мой. — Она шагнула на свет, и я увидел, как в её зрачках отразились отблески догорающего пожара, красные блики на стенах. — Я пойду с вами.

Она шагнула ещё ближе, и я почувствовал жар её тела даже сквозь броню.

— Теперь это и наша война. Не вздумайте оставлять нас за спиной, господин мой.

Я смотрел на неё, и внутри шевельнулось что-то давно забытое — чувство, что я больше не один тащу этот воз. Потом перевёл взгляд на «Золотой Дрейк», застывший над фортом, на дымные столбы над Лагунной, на тёмные фигурки на стенах, и понял, что наше время пассивной обороны закончилось. Мы либо уничтожим командующего Орды, либо этот город станет нашей общей могилой.

— Нет, — бросил я, чувствуя, как решение встаёт в горле комом. — Я пойду не один, а на импе. Для вас там нет места.

492

— Нет, — повторил я уже тише, прекрасно понимая, что глухое раздражение, которым я отрезал Дану секунду назад, предназначалось вовсе не ей, а всей накопившейся усталости этого бесконечного дня. — На импе пойду я, и для вас там совершенно точно нет места.

Она даже не отвела взгляда, продолжая стоять в густой тени каменной арки, выпрямившись так спокойно и уверенно, будто мои резкие слова не осадили её, а лишь подтвердили некое давно принятое внутри решение. От этой невозмутимости мне сделалось ещё досаднее, потому что в последнее время с Даной всё чаще выходило именно так: ты бросаешь ей тяжелое слово, подсознательно ожидая встретить привычную обиду, покорность или женскую робость, а в ответ натыкаешься на совершенно новую, тихую, но непробиваемо упрямую силу, проросшую в ней на какой-то неведомой почве и по совершенно иному поводу.

Я уже по её глазам видел, как именно она собирается ответить, но как раз в этот тягучий миг из узкого прохода, ведущего во внутренний двор, выбежал посыльный. Это был молодой фельдъегерь, совсем ещё мальчишка, насквозь мокрый от пота, с толстым слоем серой дорожной пыли на форменных сапогах и таким обречённым выражением лица, словно штабные отправили его не за мной, а прямиком на плаху.

— Сударь… Эээ… Генерал! — он испуганно запнулся, жадно ловя ртом воздух и пытаясь перевести дух. — Вас срочно просят в штаб! И велели передать, что немедленно! Ари Чи уже там, и другой генерал тоже прибыл, и даже Броган с ними. Говорят… говорят, что это внеочередной совет.

Само слово «совет» в плотно осаждённом городе всегда звучит исключительно погано, заставляя внутренности рефлекторно сжиматься. В наших реалиях это обычно означало, что где-то на стенах уже проломили ту самую оборону, которую ты ещё вчера уверенно называл надёжной, или же внезапно вскрылось нечто настолько скверное, на что ты сам искренне надеялся не смотреть хотя бы до завтрашнего древодня. Я молча и коротко кивнул, принимая весть, и посыльный тут же с облегчением растворился в тенях двора, как человек, успешно спихнувший с плеч самое неприятное поручение в своей смене.

Дана лишь чуть заметно склонила голову, и в этом плавном движении, к моему искреннему удивлению, не проскользнуло ни капли торжества, ни даже тени мелочной женской мести за мой недавний выпад. В ней читалась только глубокая, сугубо деловая усталость человека, несущего свой край общей ноши.

— Значит, на вылазку вы пойдёте не сейчас, господин мой? — ровно и почти обыденно уточнила она.

— Похоже, что так, — глухо отозвался я, чувствуя, как безвозвратно срываются мои планы.

— Тогда, господин мой, приходите отужинать домой, — произнесла она без тени иронии. — Я и сёстры будем очень рады видеть вас за столом.

Я по привычке хотел было огрызнуться, бросив что-нибудь хлёсткое, но вовремя прикусил язык и не стал. Накопленная усталость последних бесконечных суток сидела у меня прямо в затылке тяжёлым, пульсирующим камнем, а в той части сознания, где ещё вчера ярко горела простая и ясная боевая злость, теперь начинала предательски скапливаться вязкая, серая муть сомнений. Это было исключительно паршивое внутреннее состояние для командира, которому прямо сейчас предстоит принимать критические решения за весь этот измученный город, за свою уцелевшую роту и за тот самый дом, в котором теперь, помимо жён, прятались уже не чужие дети, одинаково пахнущие остывшей кашей, дешёвым мылом и липким, невыветриваемым страхом.

Оставив Дану у арки, я вышел во двор, пересёк его быстрым, заученным шагом и уже на ходу поймал себя на одной предельно чёткой мысли, от которой губы сами собой искривились в злой усмешке. Мой красивый, по-солдатски прямолинейный план про дерзкую ночную вылазку на тот берег, где я собирался одним большим железным кулаком вмазать по зарвавшемуся умному врагу так сильно, чтобы тот надолго забыл дорогу к стенам Манаана, не успел толком родиться в моей голове, как его уже срочно вызвали на штабное отпевание.

* * *

В просторной сумрачной зале, которую мы в Гранитном Форте по привычке называли штабом, стоял тот самый специфический, въедливый запах, что всегда образуется в закрытых помещениях, где уставшие люди слишком долго и слишком серьёзно пытаются выиграть безнадёжную войну, не имея на руках ни нормальной укомплектованной армии, ни хотя бы минимально достаточного количества времени. Воздух был тяжело пропитан ароматом прогорклого эфоко, кислым душком непросыхающей влажной ткани форменной одежды, стылостью старого холодного камня, едким мужским потом и пылью от жёлтой тростниковой бумаги, с которой нервные руки то и дело грубо стирают, наспех перерисовывают и снова густо пачкают грифелем тактические стрелки на истрепавшихся картах.

В самом центре грубо сколоченного стола была развёрнута большая подробная карта Манаана и всего прилегающего ближнего пояса, исчёрканная пометками до такой степени ряби, будто по её поверхности часами ползали не напряжённые пальцы штабистов, а целая стая нервных, хаотично мечущихся насекомых, оставляющих за собой грязные чернильные следы.

Соболь неподвижно нависал над картой, тяжело опершись обеими мозолистыми ладонями в деревянную столешницу. Витор ван дер Киил сидел прямо напротив него, всем своим видом демонстрируя ту крайнюю степень истощения, которая неизбежно появляется у человека, недоспавшего ровно до той грани, когда ему становится абсолютно всё равно, удастся ли ему сохранить перед подчинёнными хотя бы жалкие остатки своей хвалёной аристократической осанки. Ари Чи молча и сосредоточенно жевал мундштук своей трубки, даже не пытаясь её раскурить, а Броган застыл чуть в стороне от остальных, и на его грубо вытесанном, жёстком лице уже крупными буквами была написана та самая отвратительная часть предстоящего разговора, которую нормальные люди обычно стараются отложить хотя бы на один спасительный час.

— Ну? — бросил я вместо формального приветствия, подходя вплотную к столу и вглядываясь в их лица. — Кто именно умер, что вы решили так срочно меня выдернуть?