Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! (СИ) - Рид Алекса - Страница 18

— Прошу, — сказал Рихард, уже открывая мне дверцу.

Я вышла. Дом был крепким, добротным, с аккуратными ставнями и чистым подъездом. Никаких следов бедности или запустения. Рихард достал ключ, открыл массивную входную дверь и пропустил меня вперёд.

Внутри пахло свежей краской, воском и чем-то домашним, съедобным — возможно, пирогами. Мы поднялись на второй этаж. Рихард открыл дверь справа от лестницы.

— Ваш новый дом, — сказал он, отступая в сторону.

Я переступила порог и замерла.

Комната. Большая, светлая комната. Не «комнатушка», а настоящая КОМНАТА. Высокие потолки, большое окно, выходящее на тихую внутреннюю улицу. В углу — широкая деревянная кровать с толстым матрасом и стопкой чистого белья. Рядом, комод с зеркалом. Письменный стол у окна. Кресло с пёстрой вязаной подушкой. И даже маленький книжный шкаф, пустой, но готовый принять мои будущие книги.

Но самое главное, тут тепло. Оно струилось ровной, сухой струйкой от радиатора под окном. И чистота. Всё блестело, пахло свежестью.

— Здесь… есть своя ванная, — сказал Рихард, указывая на дверь в дальнем углу.

— Хозяйка, госпожа Хоффман, жена отставного сержанта. Живёт на первом этаже. Строгая, но справедливая. Соседи, в основном военные, пара ремесленников. Спокойный район. И окна, — он подошёл к окну и потянул за раму, — с крепкими засовами. С обеих сторон.

Я подошла к окну, провела рукой по гладкому подоконнику. За окном расстилалась узкая, чистая улочка, фонари уже зажигались, отбрасывая тёплые круги света на снег. Где-то вдалеке слышался смех детей.

Это было… идеально. Слишком идеально. После моей каморки в Старом Порту это казалось роскошью, которой я не заслуживала.

— Рихард, это… это слишком, — прошептала я, оборачиваясь к нему.

— Я не могу…

— Можешь, — перебил он мягко, но твёрдо.

— И примешь. Это необходимость, безопасное убежище. Ты можешь платить за него сама, с первого жалования, если так сильно хочешь, но я бы настоял на оплате с моей стороны. Но сейчас — это просто крыша над головой.

Я хотела возражать, но в этот момент снизу донёсся весёлый, громкий голос:

— Эй, вы там! Новосёлы! Открывайте, старуха Фрида с гостинцами пожаловала!

Рихард закатил глаза, но в уголке его губ дрогнуло что-то вроде улыбки.

— Вызвалась помогать с «новосельем», — пробурчал он. — Предупредить не успел.

Мы спустились вниз, и я увидела Фриду, стоящую в дверях с огромной корзиной в руках. Рядом с ней был мужчина — высокий, сухощавый, с седыми, коротко подстриженными волосами и спокойным, молчаливым лицом. На нём был простой, но опрятный костюм, а взгляд тёмных глаз был внимательным и немного усталым.

— Вот они, мои птенцы! — радостно воскликнула Фрида, вваливаясь в прихожую.

— А это мой благоверный, Амель. Молчун, но руки золотые. Ну, ведите, показывайте, где тут ваше новое гнёздышко!

Амель молча кивнул нам в знак приветствия, взял корзину из рук жены и последовал за нами наверх.

Фрида, войдя в комнату, остановилась и свистнула.

— Ну, ящерка, да ты размахнулся! — восхищённо сказала она, окидывая взглядом помещение.

— Красота! Светло, тепло, чисто… Элиза, милочка, ты теперь как сыр в масле кататься будешь! Ну, не стой столбом, помогай разгружать!

Она принялась суетиться с корзиной. Оттуда появился огромный, ещё тёплый пирог с яблоками и корицей, бутылка чего-то тёмного и, держу пари, крепкого, связка колбасы, сыр, хлеб.

— Всё сама, — с гордостью объявила Фрида, расставляя угощение на столе.

— Пирог — моих рук дело. Чтобы жизнь новую сладкой начать! А это, — она ткнула пальцем в бутылку, — от Амеля. Его самогонка, лучшая в округе. Для храбрости, — она подмигнула Рихарду.

Амель, тем временем, молча осмотрел окна, потрогал замок на двери, кивнул, видимо, одобрив систему безопасности. Потом устроился в кресле, достал трубку и принялся её набивать, наблюдая за суетой жены с тихим, тёплым выражением лица.

Фрида болтала без умолку, расспрашивая о комнате, о хозяйке, давая советы, куда что поставить. Она была как ураган — неутомимая, громкая, безумно живая. И в её суете было столько искренней заботы, что моё смятение понемногу начало таять.

Я помогала ей накрывать на стол, и тут произошло то, что, видимо, было обычным делом в их жизни. Фрида, размахивая руками в рассказе, задела край кружки. Она покачнулась и полетела на пол. Но прежде чем успела разбиться, длинная, жилистая рука Амеля молниеносно метнулась вперёд и поймала её в воздухе. Он поставил кружку обратно на стол, ни словом не комментируя случившееся, и вернулся к своей трубке.

Фрида даже не прервала рассказ. Она лишь на секунду замолчала, кивнула мужу, будто говоря «спасибо», и продолжила.

Потом, когда она пыталась дотянуться до верхней полки шкафа, чтобы поставить туда чай, она поскользнулась на протёртом полу. Амель, не вставая с кресла, просто вытянул ногу и мягко подставил её под её падающую спину, не дав ей упасть окончательно. Фрида, отдышавшись, потрепала его по плечу: «Спасибо, старик», — и снова засуетилась.

Я наблюдала за этой немой, отточенной годами гармонией с восхищением. Они не говорили о любви. Они даже не обнимались на моих глазах. Но в каждом движении Амеля — в его внимательном взгляде, в его мгновенной реакции, в его спокойной готовности быть опорой, читалась такая глубокая, тихая преданность, что сердце сжималось от чего-то тёплого и щемящего.

Я раньше даже не замечала, что Фрида такая… неуклюжая. В работе она была точным и быстрым механизмом. А дома, видимо, позволяла себе расслабиться, зная, что рядом есть кто-то, кто всегда подхватит.

Рихард наблюдал за ними с тем же, слегка отстранённым интересом. Но в его глазах я уловила тень какой-то сложной мысли. О чем ты думаешь, дракон?

Пирог был съеден, самогон (который оказался на удивление мягким и ароматным) выпит, новоселье отпраздновано. Фрида начала собираться, причитая, что её внуки уже, наверное, разнесли дом в их отсутствие.

На пороге Амель задержался, пожал руку Рихарду и посмотрел ему прямо в глаза своим спокойным, мудрым взглядом.

— Вы очень похожи на своего отца, молодой человек, — сказал он тихим, низким голосом. — Та же стать. Та же решимость. И то же упрямство. Берегите её. — Он кивнул в мою сторону.

— И себя.

Рихард не стал отнекиваться или отшучиваться. Он просто кивнул, серьёзно и почтительно.

— Спасибо, господин Амель. Постараюсь.

Они ушли, и в комнате воцарилась тишина, теперь уже уютная, наполненная запахом яблок и корицы. Я вздохнула, чувствуя приятную усталость. Может быть, здесь действительно можно будет почувствовать себя в безопасности. Может быть…

Сознание возвращалось медленно, утопая в мягкой, тёплой пучине. Я лежала, не открывая глаз, и слушала тишину. Сквозь сомкнутые веки пробивался тёплый, золотистый свет солнца.

Я потянулась, и мускулы приятно заныли, напоминая о вчерашнем переезде, о суете Фриды, о пироге, о тихом, внимательном Амеле. Улыбка сама растянула губы. Я была в своей новой комнате. В безопасности. В тепле.

И ещё… тепло было не только от солнца. Оно струилось сзади, со стороны спины. Я лежала на боку, и эта жаркая стена прижималась ко мне вдоль всей спины, от плеч до колен. Ритмичное, глубокое дыхание шевелило волосы у меня на затылке.

Медленно, очень медленно, как будто боясь спугнуть хрупкое чудо, я моргнула и повернула голову.

На белой подушке, в сантимертрах от моего лица, лежал Рихард. Спал. Его лицо, всегда такое собранное и суровое, сейчас было расслабленным, почти беззащитным. Темные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы чуть приоткрыты. Прядь каштановых волос упала на лоб. Он лежал на боку, лицом ко мне, и одно его плечо, могучее, покрытое сетью бледных шрамов, выбивалось из-под одеяла. Одеяло… Одеяло лежало низко на его талии, обнажая торс. Сильный, рельефный, с мощными мышцами пресса, вдоль которых тянулась темная линия волос, исчезающая под тканью. Он голый⁈