Ревизия (СИ) - Старый Денис - Страница 30

Я обвёл их всех тяжёлым взглядом. Молчат… А вот мне есть еще многое, что им сказать.

— Геннин соврал. За это будет спрос. Но вопрос — не в наказании. Вопрос в том, чтобы такого вранья больше не было. Потому что враньё — это гниль. А мы будем строить не из гнилого дерева. Мы будем строить из стали. Начинайте читать бумаги, что у каждого на столе. А я пока оставлю вас. Обсудите. Поспорьте. А когда будете готовы, мы поговорим снова. Но в следующий раз я хочу услышать не оправдания, а мысли, как наладить. Понятно? И… правду.

На последних словах я пристально посмотрел на Демидова. У него есть шанс признаться.

В кабинете воцарилась тишина, теперь уже иного качества — напряжённая, рабочая, мыслительная. Я тяжело поднялся, взял трость и, не оглядываясь, засобирался было оставить их, их наедине с папками, с вопросами и с непривычной, дарованной им мною свободой — свободой думать.

Свободой? Все мы не свободны, даже я закован в кандалы, снять которые уже невмочно. Взялся за гуж, не говори, что не дюж, работай.

— Далее, — продолжил я, не давая никому опомниться, — почему Сестрорецкие заводы подмывает и часто случается потоп? Отчего добрые, крепкие дамбы не поставили? Или ставили, но как всегда — на авось, лишь бы отчитаться?

Безусловно, все эти проблемы нужно было обсуждать, и более того — немедленно назначать комиссию, чтобы они решались быстро и на корню. Вот для этого я и собрал этих людей. Хотя, честно говоря, здесь ещё можно было привлечь и Миниха, но с ним — свои сложности.

Ах, если бы можно было всех толковых инженеров клонировать и размножить почкованием, я бы это сделал не задумываясь. Вот таких, как Нартов, Батищев, да и Геннин — пусть он и налгал, но голова у него светлая, — таких бы России по тысяче человек. Вот тогда можно было бы думать о настоящем, молниеносном рывке вперёд.

Я сделал паузу, показав жестом на Геннина, что теперь жду объяснений. Не оправданий, а именно объяснений. Немец стоял, опустив голову, будто ожидая удара. Не сразу, с трудом подбирая слова, он начал говорить, и в его голосе теперь звучала не ложь, а горечь и усталость:

— Ваше императорское величество… я всё исправлю. Дайте мне сроку. Допущенные ошибки… а коих немало, я намеревался вам доложить, но вы… слегли. Мне… эти заводы были запущены наспех, в срок, и да, гидравлика слаба, её подмывает. Нам нужно думать о другом приводе, о перестройке… Но как это сладить, где взять средства, людей, время…

— А вот для того многие здесь и собрались! — перебил я его, но уже без прежней ярости, а с напором, направляющим мысль. — Если у кого-то что-то нужно посмотреть или сделать, это вы обязаны сообщить не только мне, но и друг другу. Может, у Нартова получится лучше рассчитать и спроектировать дамбы. Или ты, крестник мой, Ганнибал, смог бы съездить туда, посмотреть свежим взглядом, чего подсказать. Нельзя молчать! Единое дело делаем. И если я узнаю, что в скором времени у кого-то вновь случилась сия оплошность из-за того, что умолчал или засмущался спросить, то буду думать, что вы всей своей братией не сработали, а не поодиночке. Все гнев мой прознаете.

Да, я собирался создать нечто вроде единого строительно-инженерного треста — мозгового центра, куда стекались бы все проблемы и откуда расходились бы решения. Собирался поставить во главе его Авраама Петровича Ганнибала — человека с железной дисциплиной и широким кругозором, несмотря на то, что года его не такие уж и умудренные.

А Нартова обязать создать при нём экспериментальную мастерскую, куда принимать многих толковых, с золотыми руками рабочих, склонных к изобретательству. Главной задачей должно было стать не просто производство, а изготовление станков — машин, которые умножат силу человека в разных сферах.

И мало того, кое-что я в этом отношении им подскажу, ибо знаю из истории, как развивалось, например, то же текстильное дело в Англии. Намекнуть на челнок-самолёт Кея, на идею прядильной машины… Пусть семя упадёт в подготовленную почву. Ну и война… Правда в этом отношении я собирался действовать несколько иначе, тайно сперва.

— Теперь к тебе обращаюсь, Акинфий Никитич, — мой взгляд упал на богача в шитом золотом камзоле. — А после нашего совещания, али в три дни, если ты мне не расскажешь некоторые тайны, которые, как я подозреваю, хранишь, то так и знай: при всём моём уважении к твоему отцу и к тебе, в опалу Демидовы попадут такую, что на Дальний Восток, в дальнюю Сибирь отправишься заводы ставить, где они никому не нужны будут.

Я сказал это тихо, но каждое слово было отточено, как лезвие. Лицо Акинфия Демидова, до этого бледное от напряжения, теперь покрылось мелкими каплями пота. Он понял, что речь идёт не о простых упущениях в отчётности.

На самом деле, я не знал наверняка, но сильно подозревал: не начали ли Демидовы уже чеканить собственную, тайную монету? И не открыли ли серебряные рудники, жилы которых достаточно богаты, чтобы иметь существенное, почти государственное влияние на экономику всей России?

Ведь ходили слухи… Историки утверждали даже с уверенностью, а история помнила: когда ещё было открыто всего пару заводов, а не целая империя, как сейчас, отец Акинфия, Никита Демидов (а если по-старому — Никита Демидович Антуфьев), давал серебра и золота в казну едва ли не больше, чем сейчас даёт его сын, заправляющий всей уральской промышленностью разросшегося клана. Откуда такие объёмы? Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как свинец.

— Я… я ничего не утаиваю, ваше величество, — попытался было вымолвить Демидов, но голос его дрогнул.

— Не утаиваешь? — я приподнял бровь. — Прекрасно. Тогда в твоих папках найдётся не только отчёт о выплавке меди и железа, но и дельные планы по улучшению быта рабочих, по внедрению новых станков, которые уменьшат смертность в твоих цехах. И, конечно, полная ведомость о всех найденных рудных жилах, с пробами и картами. Чтобы я знал, каким именно богатством располагает моя империя. Всё остальное… будет считаться утаиванием. Время тайн, Акинфий Никитич, кончилось. Сейчас время общего дела. Вы все поняли?

Я обвёл взглядом комнату. В глазах Нартова горел огонь предвкушения большой работы. Ганнибал кивнул с солдатской чёткостью. Батищев, скромный изобретатель, смотрел на Демидова с немым вопросом. Сам же Акинфий выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной проруби.

— Читайте. Думайте. Советуйтесь. У вас есть время до завтрашнего утра. А затем — начнём работать. Не как отдельные мастера, а как один механизм. В котором каждый винтик на своём месте и знает, для чего он нужен.

С этими словами я направился к выходу. Все встали. Я остановился у дверей. На этот раз за моей спиной не было гробовой тишины, а начался сдержанный, но живой гул — шёпот, перелистывание страниц, первый, робкий вопрос Геннина к Нартову о расчёте нагрузок на сваи. Звук рождающейся совместной мысли. Именно этого я и ждал.

Молчал только Демидов. Думает, признаться ли? Предпосылки подозревать, что Акинфий не совсем чист на руку, были. И это очень хорошо, что он прибыл в Москву, где дожидался моей кончины, чтобы что?..

Наверное, сразу же хотел заручиться поддержкой новой власти, чтобы эта новая власть не лишила Демидовых их гигантского состояния? А значит, при нём должны быть серьёзнейшие взятки, подготовленные для будущих фаворитов. Вряд ли такой пройдоха, как Меншиков, взял бы с Демидова по мелочи. Нет, суммы там должны быть царские.

Деньги… Деньги… Не сильно я увлекся конфискациями? Еще окончательная сумма от Меншикова и Толстова не понятна. А я уже смотрю на Демидова. Но почему нет?

— Абрам Петрович, — обратился я к Ганнибалу, — а тебя я собираюсь поставить во главе всей этой инженерной компании…

На самом деле, в этот момент я уже сильно засомневался. Надо было всё же обратиться к памяти своего реципиента и понять: Ганнибал на данный момент — ещё не генерал. Он поручик-инженер Преображенского полка, и пришёл сюда даже не по форме, а в достаточно простецкой, хоть и добротной, одежде.