Ревизия (СИ) - Старый Денис - Страница 28

— Вы не оставляете мне выбора… — хмуро, сдавленным голосом, полным смирения обреченного, выдавил Фридрих. Каждое слово давалось ему с усилием, будто он выплевывал осколки собственного достоинства.

Он в сердцах, с резким жестом, отбросил в сторону изящный серебряный нож. Лезвие звякнуло о фарфоровую тарелку, проскрежетало по скатерти и замерло. Затем герцог, забыв всякий этикет, схватил жирное птичье бедро прямо руками, словно это был не ужин, а акт отчаяния, и впился в него зубами.

Раздался неприятный хруст. Густой, темный соус, словно запекшаяся кровь, тут же потек по его щетинистому подбородку и щекам, оставляя маслянистые блестящие дорожки. Зрелище было нарочито неэстетичным, вызовом, грубым и неприятным. И эти люди, я подумал с ледяной усмешкой где-то в глубине сознания, еще смеют рассказывать по всей просвещенной Европе, что русские — неотесанные варвары! Какая жалкая, лицемерная пантомима.

В этот самый момент, когда взгляд герцога был прикован к мясу, а Лиза старалась не смотреть в его сторону, краем глаза я заметил в полуоткрытых дверях знакомую тень. Корней. Мой верный денщик, неподвижный, как часть интерьера, сделал едва приметный, но четкий знак: легкое движение кисти, два коротких касания к лацкану кафтана. Нужные мне люди уже тайно прибыли во дворец и теперь ждут, не дыша, у дверей моего кабинета. Время пришло для очередного серьезного разговора.

— Свадьбе, герцог, быть. Жить останетесь в России. И это более не обсуждается. Вы вправе разорвать помолвку, но подобный шаг ударит по Герцогству сильно и больно. На сим я оставлю вас! Весьма важная встреча, — сухо, без интонации, отрезал я, откладывая приборы с тихим, но властным звоном и тяжело поднимаясь из-за стола.

Дубовые ножки кресла скрипнули по паркету, звук прозвучал как точка в конце предложения.

Семейный, если это можно так назвать, ужин для мня подошел к концу. Кончилось на сегодня время мелких интриг и придворных игр. Теперь начиналось время Империи. Время железа, воли и холодного расчета.

Сегодня было назначено собрание. Собрание всех, к моему сожалению, не многих, кто действительно что-то значил мог. Тех, кто присутствовал тут, в Петербурге, ожидая — кто с трепетом, кто с надеждой — моей кончины, слетевшись, как мухи на мед, даже с далекого Урала. Ну и те, кто ожидал того же в Москве, тоже успели подъехать, почуяв ветер перемен.

Я аккуратно, с преувеличенной, почти театральной медлительностью, промокнул салфеткой рот, хотя он и без того был чистым. Затем прошел мимо Петра Алексеевича, замершего в неловкой позе, и на мгновение задержал руку, чтобы потрепать его мягкие, детские волосы. Насладившись подаренной мне в ответ смущенной, но сияющей улыбкой, я развернулся и вышел за дверь, не оглядываясь.

Зал сменился пустынным, залитым тусклым светом коридором. Опираясь на тяжелую, с массивным набалдашником трость, я застучал ею по полированному паркету. Звонкий, мерный стук, как барабанная дробь перед наступлением. Этот звук, казалось, собирал вокруг меня саму власть.

Из боковых дверей, из ниш, из-за колонн появлялись люди — разные: в мундирах и кафтанах, с умными и подобострастными лицами. Они выстраивались по обе стороны от шествующего императора, образуя живой, кланяющийся коридор. К моему удивлению, людей было не так много, как обычно на подобных церемониальных шествиях.

Мысль мелькнула: неужели кто-то, надеясь выслужиться, в этот самый момент поучаствуя в конкурсе и сейчас усиленно пишет какие-то льстивые панфлеты или оды? Или, что вероятнее, побежал искать тех поэтов и писак, которые, по их мнению, умеют это делать лучше. Ну и пусть. Интересно будет подводить через три дня итоги конкурса.

— За мной, господа, — бросил я, не замедляя шага, группе людей, столпившейся в почтительном отдалении возле высоких дверей моего кабинета.

Не дожидаясь ответа, я решительно толкнул дверь и быстро зашел внутрь.

Кабинет встретил меня знакомым запахом воска, старой кожи переплетов и слабым, едва уловимым запахом металла. Увидев стоящих тут же, внутри, двух гвардейцев в синих мундирах, я на секунду подумал: может быть, выдворить их за дверь? Разговор пойдет почти что секретный.

Но нет. Если уж выстраивать систему безопасности, то она должна работать всегда. Значит, рядом всегда должен быть тот, кто прикроет спину. Нужно будет поручить Корнею, чтобы он хоть как изловчился, но начал подыскивать людей — не для парада, а для дела. Людей, которые будут рядом со мной всегда. Гвардия может держать караул у дворца, но она — не телохранители. Это разные ремесла.

Я тяжело опустился в свое кресло за массивным дубовым столом, прислонил трость к резной столешнице и исподлобья, медленно и оценивающе, стал рассматривать вошедших и вытянувшихся в почтительной стойке людей. Их было пятеро. Только у одного из них была та самая, пружинистая, офицерская выправка. Остальные держались скованно, кто-то даже слегка сутулился под тяжестью моего внимания.

Кто из них есть кто? Пришлось на мгновение погрузиться в туманные архивы памяти реципиента, чтобы выудить нужные образы и имена. И вот он, тот, на ком остановился взгляд. Относительно молодой человек, что удивительно — я считал, что этот инженер должен быть куда старше. Это и есть Андрей Константинович Нартов.

Наверное, он — самый главный самородок для тех нужд, которые я собирался покрыть. Человек удивительного, нестандартного склада ума, опередивший не только свое время. Даже в XIX веке он бы не потерялся, имей он доступ к должному образованию и возможностям. А так — гений самоучка, влюбленный в механику. Много чего он уже изобрел, построил, создал токарные станки удивительной сложности. А ведь ему на вид лет тридцать, может быть, с маленьким хвостиком. И, насколько я знал из смутных воспоминаний будущего, он должен был дотянуть до последних лет правления Елизаветы. Так что впереди у этого человека — целая жизнь, полная возможных свершений.

Хотя, увы, после моей смерти его быстро задвинули на задний план, как, впрочем, и всё изобретательство в России. Было ли это виной моих предшественников? Отчасти. Система Российской империи и не предполагала стремительного промышленного переворота — для него должны были сложиться иные, социальные предпосылки. Но вот в техническом оснащении, в талантах мастеров, Россия отнюдь не была на задворках Европы. И Нартов, стоявший сейчас передо мной со сдержанным, но живым интересом во взгляде, был тому лучшим доказательством. Его ум — вот настоящая золотая жила, куда более ценная, чем все голштинские короны вместе взятые.

Сложно было не узнать генерала Ганнибала. Так как у него… чёрное лицо. Да, именно так. Честно говоря, я даже в прошлой жизни всегда относился к темнокожим людям или людям с иным, неевропейским разрезом глаз как-то по-особенному — не то чтобы снисходительно, но с повышенной, почти нарочитой внимательностью. Как будто было внутреннее желание им помочь всегда и во всём, чтобы только ни в коем разе никто не посчитал меня расистом.

Ну, это в будущем повлияли такие вещи, как публичные покаяния, гипертрофированная политкорректность, многие другие явления, которых в этом грубом и прямолинейном времени ещё нет. И удивительно, но здесь, сейчас, цвет кожи даже для ретроградного, на первый взгляд, русского общества не оказал такого уничтожающего эффекта. Вот он, генерал, инженер, мыслитель, вроде как неплохой организатор — стоит, выпрямившись, и его чёрное, умное лицо с проницательными глазами не вызывает у окружающих ничего, кроме уважения, смешанного с обычным для придворных любопытством к диковинке. Послужит своему отечеству. И мне.

Удивительно, но в самом дорогом, шитом серебряными нитями камзоле с массивными золотыми пуговицами стоял Акинфий Никитич Демидов. Я вызывал ещё и его отца, Никиту, но узнал, что тот сильно хворает и переезд из Тулы в Петербург, особенно по такой погоде — когда то мороз, то снег сменяется с дождем, заносит дороги, — может стать для старика последним путешествием.

Наоборот, послал реляцию, чтобы Никиту Демидова обследовали лучшие врачи и чтобы не дай Бог в этом году он не помер. По смутным обрывкам памяти из фильма, который когда-то смотрел в будущем, знал, что Никита Демидов умер в один год с Петром Великим. Эту историческую параллель стоило разорвать.