На смертный бой (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 8

Теперь интересно стало по-настоящему. Враги грызутся между собой, следовательно этим можно воспользоваться.

— Какой человек? — спросил я, делая вид, что поправляю одеяло.

— Обершарфюрер СС. Отто Скорцени. Он из аппарата СД, но он… не похож на них. Он мыслит как солдат, а не как чиновник. Он сказал, что убийство такого командира, как вы, тем более больного, создаст из вас образ мученика. А вот дискредитация, вербовка… это оружие тоньше и страшнее. Он нарушил прямой приказ Йоста, чтобы попробовать этот вариант. Меня он рассматривает не как исполнителя, а как… приманку и разменную монету. Если я провалюсь — виноват буду я, отставник-неудачник. Если сорвусь и убью вас — виноват буду я. Если же вербовка удастся… Вся слава достанется ему.

Он выложил это с такой откровенной, обжигающей ненавистью не ко мне, а к своим хозяевам, что в этом нельзя было усомниться. Вот она, та самая трещина, которая во время войны будет становиться все шире.

Я откинулся на спинку кресла, изобразив крайнюю усталость.

— И вы, зная, что вы расходный материал, все равно пришли. Значит, вам уже нечего терять. Или… вы надеетесь на что-то другое.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В нем шла борьба.

— Мне предложили сделку. Если я завербую вас, мне вернут положение, чины, может, даже направят на работу в западном направлении. Если нет, то моя семья в Германии останется в заложниках. Только я не дурак. Мне известно, как работают эти «сделки». Даже в случае успеха, я знаю слишком много. Я живой свидетель того, что Скорцени действует в обход Йоста. В лучшем случае меня ждет концлагерь, а в худшем…

Фон Вирхов махнул рукой. Наступила тишина. В ней зрел его внутренний перелом. Я дал ему время.

— Вы говорите правду, — наконец тихо сказал я. — Вы — пешка. И я в их глазах — пешка, которую можно передвинуть, но у пешек, барон, есть одно свойство. Дойдя до края доски, они могут превратиться в любую фигуру. Даже в ферзя.

Он насторожился.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам не сделку с палачами, которые вас же и предали. Я предлагаю вам реальный шанс, если не стать ферзем, то хотя бы выжить. И спасти тех, кого вы оставили в Рейхе. Это станет возможным, если будете действовать не как резидент, которого списали, а как разведчик, который переиграл всех.

— Переиграл? — переспросил барон. — Каким образом, если я в ваших руках?

— В моих, но именно потому вы сможете выйти отсюда свободным, и вернуться к Скорцени с сообщением, что вербовка удалась. Что я сломлен, зол на свое начальство, и что я согласен на осторожный, минимальный контакт. Что мне нужно доказательство серьезности намерений герра Скорцени. Например, точные, но не критичные данные о сроках переброски новых немецких дивизий в Польшу. Что-то, что я могу проверить через свою разведку и убедиться в точности этих сведений.

Он смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Вы хотите, чтобы я… стал двойным агентом? Работал на вас?

— Я хочу, чтобы вы работали на себя. На свое выживание. Вы будете передавать им от меня ту информацию, которую я вам дам. И получать от них то, что мне нужно. А я, в свою очередь, гарантирую вам и вашей семье жизнь. Не сегодня, но когда это станет возможным. И дам вам то, чего у вас больше нет, уважение, относясь к вам не как к неудачнику, а как к профессионалу, который сумел провернуть сложнейшую операцию.

Я видел, как в его глазах бледный отблеск надежды боролся с годами выучки и страха. Фон Вирхов мнил себя профессионалом, который служит своей стране, но семья, унижение, предательство со стороны своих, это были сильные аргументы.

— А если Скорцени заподозрит? Он не дурак.

— Тогда вы скажете ему правду. Почти правду. Что я вас перевербовал. Что вы теперь работаете на советскую разведку. И что единственный способ сохранить вам жизнь и продолжить игру — это сделать то же самое, что я предлагаю. Только с его стороны. Он нарушил приказ. Ему тоже есть что терять. Возможно, он увидит выгоду в том, чтобы иметь свой, секретный канал, о котором не знает Берлин. Канал, через который он сможет получать «блестящие результаты» и укреплять свое положение.

Это был риск. Колоссальный. Однако игра стоила свеч. Мы выходили не на мелкого связного, а на целую спецоперацию противника, и поворачивали ее острие против ее же организаторов.

Вирхов долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Я… согласен. У меня нет выбора, но я буду делать это только ради семьи. И я буду передавать вам все, что узнаю. Все.

— Этого пока достаточно, — сказал я. — Вскоре вы уйдете отсюда. А теперь давайте обсудим детали вашего первого «успешного» доклада Скорцени.

— Только, если вы позволите себя осмотреть, товарищ Жуков, — сказал он и вдруг схватил меня за руку.

— Вы заигрались, Вирхов, — хмыкнул я, легко вынимая из его жестких пальцев свое запястье. — Никак не выйдете из образа доктора Вольфа?

— Простите, товарищ Жуков, но по образованию я врач, а обершарфюреру нужны доказательства того, что вы действительно больны.

— Зарубите себе на носу, Вирхов, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово вошло ему ему в башку, словно гвоздь. — Не Скорцени мне ставит условия, а я ему. И первое мое условие, либо ваш босс принимает правила игры, либо он идет к своему нацистскому черту. Вместе с вами. Вам понятно?

Фон Вирхов обреченно кивнул.

— Второе условие, — продолжал я. — Вы доложите Скорцени не то, что он хочет услышать, а то, что скажу я. И вы сообщите, что я, хоть и болен, но не сломлен, и более того, очень зол. Что для меня контакт с ним, это возможность повысить свое влияние. И третье мое условие это информация. Конкретная, проверяемая, и свежая. Если ваш босс согласен на эти условия, мы работаем. Нет. Пусть пеняет на себя. Я сумею передать начальнику VI управления РСХА о том, что обершарфюрер Отто Скорцени работает на русскую разведку.

По лицу фон Вирхова было видно, что он угодил в ловушку, в которую думал заманить меня. Выбор у него был небогатый. Если он откажется работать на нас, будет арестован. Если согласится для виду, но не даст явного результата, Скорцени его ликвидирует сам.

— Но… он не поверит без доказательств того, что мой контакт с вами состоялся, — пролепетал, загнанный в угол шпион. — Нужно предоставить обершарфюреру надежные свидетельства и документы.

— Лучшим свидетельством послужит то, что вас выпустят из СССР, — отрезал я. — Иного я вам предложить не могу. Выбирайте!

— Мне выбирать нечего, — ответил шпион. — Я ваш с потрохами.

— Превосходно. Вы сообщите Скорцени, что в пылу гнева я проговорился. Будто бы сорвалось с языка: «Вы думаете, я не знаю о сосредоточении вашей 9-й танковой дивизии под Седльце? Вы думаете, мы не видим, как вы расширяете аэродромы в Радоме?» Это ваш козырь. Эта информация точна, но не критична. Ее легко проверить, и она подтвердит, что контакт был, и что я выболтал нечто ценное, находясь в состоянии аффекта. Этого Скорцени хватит. А потом вы скажете, что в конце я все же остыл и сказал: «Принесите мне расписание железнодорожных перевозок из Кракова за прошлый месяц. Тогда, может быть, я решу, есть ли смысл разговаривать дальше».

Я видел, что фон Вирхов меня понял. Ведь я предложил ему сделать гораздо более сильный и изощренный ход, чем он мог бы добиться в результате мелкой провокации, схватив меня за руку, чтобы проверить, насколько я действительно слаб.

— И все же, что мне доложить по поводу состояния вашего здоровья?..

— Через час у меня будет самый настоящий, документально подтвержденный врачами «гипертонический криз». Со всеми вытекающими. Стресс от встречи с врагом, понимаете? Естественная реакция. Моя собственная, а не инсценированная вами.

Вирхов глубоко вздохнул и кивнул.

— Скорцени примет это, — сказал он. — Такой подход… он оценит. Это даже лучше, чем слепая покорность.

— Конечно оценит, — сказал я. — Потому что он, как и я, солдат. И понимает язык силы и контроля. Теперь идите. С вами теперь будет работать сотрудник, который представится вам, как Грибник. Вам ясно, «герр Вольф»?