Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 20

* * *

Глава 8

А потом в дверь постучала Графиня. Причем, как выяснилось, она была не одна. За ее спиной — двое незнакомых молодых людей. Девушка лет двадцати, в темном суконном пальто и шляпке, из-под которой выбивались светлые пряди. Лицо бледное, глаза покрасневшие. Рядом — парень того же возраста, похожий на нее скулами и разрезом глаз, только волосы потемнее. Одет в добротное пальто, но воротник смят, галстук съехал набок.

— Вот, — сказала Графиня, кивнув назад. — К вам. Еле нашли.

Девушка шагнула вперед.

— Вадим Александрович? Простите, что без предупреждения. Меня зовут Вера Тихонова, это мой брат Степан. Нам сказали, что вы можете помочь.

— Кто сказал?

Брат и сестра переглянулись.

— Человек просил не называть его имени, — ответил Степан. — Сказал только, что вы хороший врач.

— Я не врач.

— Нам без разницы, как вас называть, — Вера смотрела на меня в упор, и в ее голосе дрожало отчаяние. — Наш отец умирает.

Графиня тихо добавила:

— Они адрес знали неточно, только Суворовский. Я их и привела.

Я отступил от двери.

— Входите.

Вчетвером в комнате мы едва помещались. Вера села на стул, Степан встал у стены. Я присел на кровать.

— Рассказывайте.

Отец их, Игнат Прохорович Тихонов, купец второй гильдии, торговал лесом. Три недели назад распорол левое предплечье о ржавый гвоздь при разгрузке. Рваная рана, глубокая, но поначалу казавшаяся пустяковой.

— Врач промыл, забинтовал, — говорил Степан, нервно потирая костяшки. — Через неделю рука распухла. Другой врач наложил мазь. Третий велел припарки с камфорным маслом. Отцу хуже и хуже.

— Температура?

— Десять дней. Утром легче, к вечеру горит. Сильный жар.

— Рана где?

Степан показал на внутреннюю сторону своего предплечья, ближе к локтю.

— Длинная, вот столько.

Семь-восемь сантиметров рваная рана от ржавого металла. Три недели без адекватного лечения.

— Как выглядит рана сейчас?

— Красная, рука раздулась до локтя, — Вера сказала это, глядя мне в глаза. — И пахнет дурно. Гной течет, сиделка меняет повязки трижды в день.

По описанию — обширная флегмона предплечья. Врачи, судя по всему, зашили рану наглухо, запечатав инфекцию внутри. А камфорные припарки на гнойную полость — верный способ разогнать воспаление по всей подкожной клетчатке.

— Ампутировать предлагали?

Вера вздрогнула.

— Последний доктор сказал — если через два дня не станет лучше, надо резать. Это было позавчера.

— Мне нужно осмотреть вашего отца.

— Коляска внизу, — Степан выпрямился. — Мы на Большой Морской.

Я кивнул и встал. Если сепсис еще не развился — а при десятидневной лихорадке он мог и не развиться, если гной хотя бы частично отходил наружу — шанс есть. Но одним дренажем и промыванием обширную флегмону не остановишь. Как раз нужен мой пенициллин.

У меня сейчас четыре половинки канталупы, густо поросшие зрелой грибницей Penicillium. Под каждой — слой золотистой жидкости, насыщенной антибиотиком. Плюс капли экссудата на самой грибнице. Если собрать все — выйдет миллилитров сто пятьдесят-двести. Смешав с ланолином, получу двести пятьдесят граммов мази. На одну повязку для обширной раны — десять-пятнадцать граммов. Хватит на пятнадцать-двадцать перевязок. Может оказаться достаточно.

— Сперва осмотрю рану, потом мне нужно будет заехать в аптеку и домой. У вас есть деньги на покупки лекарств?

Степан полез в карман.

— Потом. Сперва — осмотр. Едем.

На лестнице Графиня поймала меня за рукав.

— Люди порядочные, вы уж помогите.

— Сделаю, что смогу, — пообещал я. Она что, их знает? Хотя какая разница.

Дом Тихоновых — двухэтажный особняк за чугунной оградой, крепкий, ухоженный. Мы поднялись на второй этаж.

Тихонов лежал на широкой кровати — грузный мужчина лет пятидесяти, с серым осунувшимся лицом и трехнедельной щетиной. Увидев меня, буркнул:

— Опять врач. Все без толку. Помирать буду, ничего не поделать уже.

У кровати — сиделка. Марфа, мне сказали ее имя, женщина лет тридцати пяти. На тумбочке — бинты, ножницы, карболка. Все, как обычно. Да вот толку, похоже, нет.

Она размотала повязку.

Зрелище было скверное. Рана на внутренней поверхности предплечья, сантиметров семь, с отечными неровными краями. Кожа вокруг багровая, горячая, блестящая от натяжения. Из раны — густой зеленовато-желтый гной с тяжелым запахом. Предплечье раздуто вдвое. При легком надавливании выше раны Тихонов зашипел, и из раны толчком вышла порция гноя.

Флуктуация. Гнойные затеки ушли в подкожную клетчатку далеко за пределы раны. Классическая флегмона. Кто-то из докторов зашил или стянул рану слишком плотно — идеальный инкубатор.

Пульс — сто двенадцать. Кожа сухая, горячая. Лимфоузлы в подмышке увеличены. Но ознобов с проливными потами нет, бреда нет. Сепсис, скорее всего, пока не наступил. Организм крепкий, купеческой закваски.

Я отозвал детей в коридор.

— Флегмона предплечья. Гнойное воспаление распространилось далеко за пределы раны. Нужно раскрыть, дренировать, промыть и наложить повязку с лечебной мазью. Повязки — ежедневно. Мне нужен час-полтора: аптека и домой за лекарством.

Степан дал мне десять рублей. Мы сели в коляску.

В аптеке я передал провизору список. Безводный ланолин — фунт. Фарфоровая ступка с пестиком. Темные стеклянные баночки с притертыми крышками — десять штук. Широкий роговой шпатель. Стерильная гигроскопическая вата. Марлевые салфетки и бинты. Перекись водорода — две склянки. Полоски дренажной перчаточной резины. Десятипроцентный гипертонический солевой раствор. Шприц Жане для промывания.

Провизор с сомнением посмотрел на мой сюртук (не очень похожий на врачебный), потом на Степана за моей спиной, и молча принялся собирать заказ. Дренажные полоски нарезал из листовой резины прямо на заднем прилавке. Три рубля с копейками.

— Теперь ко мне, — сказал я Степану. — Вы подождете внизу. Мне нужно приготовить мазь.

Я действовал быстро. Тщательно вымыл руки, щедро облив их спиртом. Теперь дыни — четыре половинки под густой сине-зеленой шубой Penicillium, с каплями на поверхности грибницы. Под каждой — слой мутноватой жидкости, насыщенной антибиотиком.

Пипеткой, предварительно прокипяченной в воде, я аккуратно собрал экссудат. Затем слил жидкость из-под половинок. Никакой простой марли — это верный путь занести в мазь споры и дикую флору, а термическая стерилизация убьет антибиотик. Поэтому фильтровать пришлось обходиться без этого. Я установил над колбой стеклянную воронку, туго набил горлышко стерильной гигроскопической ватой, а сверху выложил складчатый фильтр из плотной шведской бумаги. Процесс шел мучительно долго, жидкость сочилась по капле, зато бумага надежно отсекала мельчайшую взвесь. В итоге получилось около ста семидесяти миллилитров прозрачного золотистого фильтрата. Запах резкий, сырой, с отчетливой кислинкой.

Фарфоровую ступку и пестик я обильно протер спиртом, а затем тщательно прокалил над ровным синим пламенем лабораторной спиртовки. Дождавшись, пока фарфор остынет, выложил на дно граммов сто пятьдесят безводного ланолина.

Начал по каплям, с усилием растирая пестиком, вводить фильтрат. Ланолин жадно впитывал водный раствор, набухая и превращаясь в кремообразную эмульсию. Я ввел примерно сто миллилитров порциями, каждую — до полной однородности. Торопиться нельзя: если влить много сразу, эмульсия расслоится. Оставшийся фильтрат слил в стерильный пузырек и убрал в холод.

Через час передо мной было около двухсот пятидесяти граммов густой желтоватой мази с характерным кисловатым запахом. Я разложил ее по трем темным стеклянным баночкам, плотно притер крышки. Вот теперь все готово.

Я спустился к Степану.

— Едем.

В доме Тихоновых я вошел в комнату больного, попросил Марфу помочь и выгнал детей за дверь. Тихонов буркнул: