Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 18

— Когда всё вскрылось, отец пришел в ярость. Он вообще часто злится, не разбираясь. Когда он понял, что его лечили не так, как ему говорили… — она запнулась. — Он перепугал даже Извекова. Обвинил всех, что его обманывают. Что его дочерью занимается какой-то секретарь, а настоящий доктор ничего делать не хочет.

— Как он узнал?

— Глаша. Она молчала, честно молчала. Но все-таки обмолвилась при отце, что каждый день приносят лекарства. Отец поблагодарил Извекова, а тот, видимо, удивился, или что-то сказал. Ну и дальше… дальше все посыпалось. Отец умеет задавать вопросы так, что солгать невозможно. Я думаю, что Извеков в тот момент трясся от страха.

Я представлял себе графа Батурина в гневе. Лицо, вырезанное из камня, тяжелый подбородок, взгляд, от которого у Извекова наверняка подкашивались ноги, несмотря на его полтора с лишним центнера и дядю-генерала.

— Он обещал беды всем. Начиная от Извекова и заканчивая тобой. Больше всего он был зол именно на тебя. Навел справки, узнал, где ты живешь. Не знаю зачем. Даже боюсь думать. В некоторые моменты отец становится просто сумасшедшим.

— Но потом он вроде отошел, — продолжила Анна. — Все-таки ты меня вылечил, а не отравил. — Она слабо улыбнулась. — Мама сказала ему: «Девочка поправилась, какая разница, кто ей помог». Он не ответил, но перестал говорить об этом. А я нашла твой адрес у него в кабинете, в записке на столе. И пришла.

Я молчал. В голове все еще не укладывалось, что она здесь.

— Я безумно рад тебя видеть, — сказал я.

— И я, — улыбнулась Анна. — Скажи, у тебя все хорошо?

— Мне пришлось уйти от Извекова. Вернее, он меня выгнал. Сейчас у меня… не лучшие времена, прямо скажем.

Я обвел рукой комнату.

— Ничего страшного, — сказала Анна. — Всё наладится. Прости… из-за меня у тебя такие неприятности…

— Это ерунда, — ответил я. — Всякое бывает в жизни.

— Мне не хочется уезжать, — добавила она тише. — Но я ничего не могу с этим поделать.

Повисла пауза. Фитиль керосинки слегка потрескивал.

Анна вдруг встала, подошла к столу и наклонилась к половинкам дынь, на которых я выращивал пенициллин.

— А это что? — спросила она, рассматривая половинки канталупы, на срезах которых зеленели бархатистые островки плесени.

— Дыни, — вздохнул я.

Эффектно дополняют картину моей домашней разрухи. Полный декаданс или как это правильно называется.

— Я вижу, что дыни, — улыбнулась она. — А зачем они здесь? Они гниют, но ты их, похоже, специально не выбрасываешь?

— Да, так и есть. В этой плесени есть целебный грибок. Он убивает бактерии, от которых гноятся раны и люди умирают от заражения крови. Об этом пока никто не знает. Но когда-нибудь это изменит всю медицину.

Я говорил медленно, подбирая слова, сомневаясь, что она мне поверит. Анна смотрела на зеленые пятна плесени с таким вниманием, с каким другие девушки ее круга разглядывают ювелирные витрины на Невском.

— Как это интересно, — сказала она задумчиво. И потом, после паузы: — Я бы хотела заниматься медициной. Серьезно. Я много думала об этом. С тех пор, как ты меня начал лечить. Это ведь так здорово — помогать людям. По-настоящему помогать, а не просто жертвовать деньги на благотворительность. Но отец мне не разрешит. Он хочет, чтобы я жила хорошо. В его понимании — хорошо. Удачно вышла замуж, ездила в свет, принимала гостей…

Она повернулась ко мне.

— Но это будет не настоящая жизнь, понимаешь? Мне не нравится жизнь дочери графа. Это скучно и бессмысленно. Я хочу читать, путешествовать, работать. Я хочу помогать людям. А та жизнь, которую мне предлагает отец — это жизнь в клетке, хоть и в золотой. Уже четыре года, как идет двадцатый век, а у нас время будто остановилось!

Глаза у нее блестели.

— Обними меня, — помолчав, сказала Анна. — Пожалуйста.

Я пересел к ней, и она уткнулась мне в плечо. Я обнял ее. Она была тонкая и теплая. Каштановые волосы щекотали мне подбородок.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Потом поцеловала — так же неумело, как тогда, в ее комнате, когда я последний раз принес ей лекарство.

Когда мы оторвались друг от друга, она смотрела на меня серьезно, без улыбки.

— Отвернись, — сказала Анна.

Я замер.

— Отвернись, — повторила Анна.

Я послушно встал и повернулся к окну. За стеклом чернел двор-колодец, и слабый отблеск керосинки отражался в мутном стекле. Я слышал за спиной тихое шуршание ткани. Стук маленьких пуговиц. Шелест.

— Можешь повернуться.

Анна стояла посреди комнаты. Керосинка бросала мягкий золотистый свет, и тени ложились на обнаженное тело. Она не отводила глаз. Будто и не волновалась вовсе.

— Я хочу, чтобы это случилось, — сказала она.

Голос был ровный и спокойный.

Я подошел к ней, снял с кровати одеяло и набросил ей на плечи. Не потому что хотел остановить происходящее. Просто в комнате было холодно.

Она рассмеялась.

Я погасил керосинку и начал раздеваться.

… Потом мы лежали на узкой кровати. Анна устроилась щекой у меня на груди, и ее волосы рассыпались по моему плечу. Одеяло мы натянули повыше, потому что от окна тянуло отчаянным холодом.

Она молчала. Я слушал ее дыхание и старался не думать о завтрашнем дне.

— Мне надо ехать, — сказала Анна наконец. Голос был тихий. — Бабушка просыпается рано. Если увидит, что меня нет…

— Да.

Она не шевельнулась. Прошла минута, другая.

— Сейчас встану, — сказала она.

Я зажег керосинку. Анна села на кровати, завернувшись в одеяло, как в тогу, и некоторое время сидела так, глядя в одну точку. Потом решительно встала.

Я закрыл глаза и слушал, как она одевается. Снова шелест ткани, стук пуговиц, шорох чулок. Это заняло гораздо больше времени, чем раздевание.

Но скоро она уже застегивала пальто. Шляпка была чуть набок, и я молча поправил. Анна перехватила мою руку и прижала к своей щеке.

— Идем, — сказала она. — Проводи меня.

Я оделся и мы спустились по темной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Парадная дверь была заперта на крючок. Я откинул его, и мы вышли на Суворовский.

Ночной воздух был сырой, пронизывающий. На углу у фонаря стоял извозчик — видимо, ждал загулявшего седока из трактира напротив. Я позвал его. Извозчик лениво тронул лошадь и подъехал.

— На Невский, — сказала Анна. — Дальше я сама.

Она повернулась ко мне, привстала на цыпочки и поцеловала. Быстро, крепко, по-детски ткнувшись губами в угол моего рта.

— Не знаю, что будет дальше, — сказала она.

Я помог ей подняться в пролетку. Извозчик взмахнул поводьями, лошадь тронулась. Я стоял на тротуаре и смотрел, как темная фигурка удаляется по пустому проспекту, пока пролетка не свернула и не исчезла.

Постоял еще минуту. Потом поднял воротник и пошел обратно в дом.

…Я проснулся от холода. Одеяло сбилось к ногам, печка давно остыла, и сырой осенний воздух забирался под рубашку.

Сел на кровати и некоторое время смотрел на вмятину на подушке рядом. Подушка еще хранила запах — тонкий, цветочный, совсем не вязавшийся с этой каморкой, с ее облупленными стенами и рассохшимся шкафом. Я провел ладонью по наволочке и убрал руку.

Хватит.

Она уехала. Скоро поезд унесет ее в Италию, и я, возможно, никогда больше ее не увижу. Можно, конечно, сидеть тут до вечера, глядя на подушку, а можно встать и заняться делом.

Мне надо быть сильным.

Я встал, умылся, растер лицо полотенцем, оделся и подошел к своим дыням.

Поверхности плодов были покрыты густым сине-зеленым пушком. Колония разрослась великолепно. Я поднес лупу. Мицелий плотный, структура правильная, без видимых посторонних включений.

Пора было снимать урожай. Соскрести плесень, отжать из нее сок, профильтровать и получить неочищенный пенициллин. Грубый экстракт, далекий от кристаллического порошка, но содержащий достаточно активного вещества, чтобы убить стафилококк в ране. Из этого экстракта можно приготовить мазь на вазелиновой или другой основе — примитивную, но рабочую.