Кому много дано. Книга 4 (СИ) - Коготь Павел - Страница 23

— Вам сюда, — буркает он. — И чтоб я вас больше не видел.

— Взаимно, любезный, — отвечает Гнедич.

Очереди снаружи нет: верхний этаж, пустующий коридор. Видимо, основная проблема — найти эту дверь.

Распахиваю ее.

Кабинет Дворцового Секретаря оказывается просторным, но, конечно, все стены до потолка заняты шкафами, а на полках громоздятся папки, свитки и устрашающего вида гроссбухи. К стеллажам приставлены лесенки, на тех копошатся карлики, перебирая бумаги на полках. Посередине, за столом размером с бильярдный, восседает сам Секретарь.

Это Срединный йар-хасут, и выглядит он так, будто канцелярия медленно, но верно его переваривает. Сюртук когда-то был синим, а теперь стал цвета застарелого чернильного пятна. На носу очки с четырьмя линзами: две обычные, две откидные, сейчас поднятые на лоб. Пальцы в чернилах по локоть. На голове что-то вроде тюрбана, но при ближайшем рассмотрении это просто полотенце, обмотанное поверх взъерошенных волос, из которых торчат три пера и огрызок карандаша.

Левая рука Секретаря механически штампует какую-то бумагу. Штамп, переложить, штамп, переложить. Он даже не смотрит на эту руку, она работает сама по себе, как автономный организм.

— Добрый день, — говорит Секретарь, и рука штампует еще раз. — Чем обязан?

— Нам нужно к Владыкам, — отвечаю я. — Срочно. Там наша… родственница, и мы должны с ней встретиться.

— К Владыкам, — повторяет Секретарь. Штамп. — Срочно. — Штамп. — Понимаю.

Он откладывает печать, с видимым усилием заставляя левую руку остановиться. Та недовольно дергается, но подчиняется.

— Позвольте уточнить: у вас есть Свидетельство о благонадежности?

— Нет.

— Справка о намерениях?

— Нет.

— Подтверждение цели визита, заверенное Хранителем имен?

— Тоже нет.

Секретарь вздыхает так, будто из него выпустили воздух.

— Тогда начнем с малого. Для получения аудиенции у Владык вам потребуется Разрешительный лист формы Х-17. Чтобы его получить, нужна Выписка о статусе из Отдела учета Верхних. Чтобы получить Выписку, нужна Справка о месте пребывания. Чтобы получить Справку, нужно Подтверждение личности от двух свидетелей из числа Срединных. Чтобы найти свидетелей…

— Стоп, — перебивает Гнедич. — Сколько всего документов?

Секретарь задумывается. Левая рука тянется к штампу, он ее одергивает.

— Семнадцать, — говорит йар-хасут наконец. — Не считая копий. И справки о наличии справок.

— А сроки?

— При благоприятном стечении обстоятельств… — Секретарь снимает одну пару очков, протирает, надевает другую, — от трех до семи лет.

Гнедич издает звук, который я не берусь описать словами. Что-то среднее между смешком и рычанием.

Секретарь только моргает.

— Пошли уже, Коля, — говорю я, вздохнув. — Вряд ли твоя почтенная бабушка сидела в очереди в этом собесе. Этот тип не помощник: ну не в заложники же его нам брать, правда. Дойдем до Дворца сами. Пешком.

— Не в заложники же его брать, — бормочет Николенька и снова прикладывается к фляжке. В ней немного осталось, судя по дядюшкиной сложной физиономии. — Не в заложники… А-а, проклятье!

В кабинете внезапно вздымается вихрь. Килограммы древних бумаг слетают с полок, покрытых пылью, и кружатся в воздухе. Падают несколько деревянных лестниц. Вышние йар-хасут и сам Секретарь в панике верещат.

— Прекратите немедля! Запрещено постановлением о запрете!

— Жаль, я не пиромант, — плотоядно говорит Гнедич, — но может, это и к лучшему. Идем, ты прав, Егор! Скорее!

Обратно к выходу ведет та же путаница коридоров и лестниц, и у меня, честно говоря, есть опасения, что мы так просто не выйдем.

Но нет! Вокруг Гнедича продолжает виться ветер, бумаги слетают с попадающихся нам по дороге стеллажей — и, кажется, само здание нас стремится выпнуть как можно скорее.

Вот и крыльцо.

— Уф, — бормочет Николенька, делая последний глоток, — мне это гадское место будет в кошмарах сниться, Егор. Я понимаю, конечно, что болотники эти — не люди, ну в смысле не разумные. Ну в смысле разумные, но не как мы! Со свободой воли у них не очень… Но они же, твари такие, воспроизводят лишь то, что мы сами и создаем. Кривое зеркало… Уф! Знать не хочу, что там было, в тех бумагах. Выберемся — я больше в твой Изгной ни ногой!

— Бабушке это скажи.

— Сначала надо догнать! Подготовилась, родимая, к спуску. Не то, что мы.

Улица ведет к центру. К тому, который еще центральнее, чем площадь с Ратушей. Да тут ведь и городок игрушечный! Расстояния крохотные!…Так казалось, когда мы, спросив у Вышних дорогу, отправились ко Дворцу.

Топаем уже минут пятнадцать. Цепочка фонарей бесконечна, дома-утесы проплывают мимо, а Дворец как был где-то там, впереди, так и остается. Даже хуже: мне начинает казаться, что «центр» отодвигается с каждым нашим шагом. А улица впереди тянется и тянется, как тянется кишка, которую никак не смотают обратно. Извините за образ, но других в голову не приходит.

— Николай, — говорю я, — нужен транспорт. Подозреваю, что пешком до Дворца мы доберемся к следующему столетию.

Как по заказу из-за угла выползает нечто, что можно с натяжкой назвать экипажем. Корпус напоминает супницу на колесах, но внутри диван с бархатной обивкой. Вместо лошади в оглобли впряжена тварь, похожая на помесь жука-носорога с паровым катком: шесть суставчатых ног, панцирь с медными заклепками, из спины торчит труба, из которой пыхает сизый дымок. На козлах восседает Срединный в кожаном фартуке и гоглах, сдвинутых на лоб.

— Эй, любезный! — окликает его Николай. — Подвезешь?

Извозчик придерживает конягу, которая фыркает паром и недовольно перебирает лапами.

— Куда?

— Ко Дворцу.

— К Дворцу, — присвистывает бомбила. — Это ж в самый центр. Это ж через три яруса. Это ж…

— Это ж дорого, — перебиваю я. — Мы поняли. Сколько?

— Ну, допустим… Сто часов радости. С каждого.

— Контрпредложение, — говорит Гнедич и широко улыбается. — Мы заплатим тебе впечатлениями от самой поездки. По прибытии.

Извозчик хмурится:

— Какими еще впечатлениями?

— О, друг мой, — Гнедич достает из-за пазухи плоскую фляжку — вторую! — ты даже не представляешь, какими. Поехали, не пожалеешь.

Забираемся в экипаж. Блин, как на аттракционе в Луна-парке! Сиденье идет по кругу, а по центру из пола поводки торчит здоровенный вентиль, то есть, простите, руль. Чтобы пассажиры могли сами себя вертеть.

Извозчик щелкает поводьями. Паровой жук чихает каким-то местом — и трогается.

А Гнедич начинает петь.

— Эх, дубинушка, ухнем! — ревет он, прихлебывая из фляжки. — Эх, зеленая, сама пойдет! Подернем, подернем, да у-ухнем!

Я вздрагиваю, извозчик подпрыгивает, жук едва не врезается в фонарный столб с перепугу.

— Подпевай, племяш! — командует Гнедич. — Чего сидишь как на похоронах!

— Я не знаю слов, — вру я.

— Ничего, там куплет один, остальное междометия. Эх, дубинушка, ухнем!

И я подхватываю, потому что а куда деваться:

— Эх, зеленая, сама пойдет!

Извозчик оглядывается на нас с выражением лица, которое я бы описал как «священный ужас, смешанный с восторгом». Его жук, кажется, прибавляет ходу.

Когда «Дубинушка» иссякает, Гнедич без паузы переходит к следующему номеру:

— Ямщик, не гони лошадей! — выводит он с надрывом. — Мне некуда больше спешить, мне некого больше любить!

Это уже романс, это требует душевного страдания, и Коля выкладывается на полную. Глаза полуприкрыты, голова запрокинута, фляжка в руке болтается в такт.

— Ямщик, не гони лошадей!

— У него паровой жук, — бормочу я.

— Пустое, — отмахивается Гнедич.

Извозчик, кажется, плачет. Или это пар из трубы ему в глаза попал.

Город проносится мимо. Ярус сменяется ярусом, мостики перекидываются над головой, фонари мелькают, как пьяные светлячки. А Гнедич все поет, и я подпеваю, где знаю слова, и даже где не знаю, потому что какая разница.