Кому много дано. Книга 4 (СИ) - Коготь Павел - Страница 10

И тут я вижу, что рядом с кхазадкой маячит… Степка. Уши торчат, глаза горят азартом.

— Дай посмотрю!

— Чего смотреть? Сломано — значит, сломано.

— Ну дай, говорю.

Степка тянет руки к удочке, и Фредерика нехотя отдает. Он вертит спиннинг в руках, щупает кольцо, прикрывает глаза на секунду — видно, как шевелит губами, будто считает про себя. Потом лезет в карман штанов и достает оттуда моток тонкой проволоки и рулон изоленты.

— Ты с этим везде ходишь? — удивляется Фредерика.

— А ты нет? — Степка ухмыляется, принимаясь за дело. — Инструмент всегда должен быть под рукой.

Он быстро, почти не глядя, прикрепляет проволокой кольцо к основанию, пару раз обматывает изолентой для верности, потом распутывает леску — пальцы мелькают так, что не уследить. Минута — и удочка выглядит почти как новая.

— Держи, — протягивает Фредерике.

Та берет, крутит в руках, проверяет. Кольцо держится надежно, и леска ложится ровно.

— Молодчина, Степан, — говорит кхазадка. — Шаришь ты в этом.

— Крашер, — Степка пожимает плечами, но довольная улыбка прячется в уголках губ. — Механизмы — это мое.

Я громко откашливаюсь. Степка бросает на меня быстрый взгляд и тут же сигает в кусты. А Фредерика поворачивается медленно, упирает руки в могучие бока.

— Ну и что это было? — говорю я, кивая в сторону кустов, где затих Степка.

— А то ты не понял, — фыркает кхазадка. — Достал уже давить, Строганов. Помню я, помню, что Степан запомоился. Память у меня еще есть, хвала Основам. Но что теперь, уже и удочку починить нельзя? И вообще, дело-то давнее. Раз он тебе мозоль оттоптал, так теперь все должны сквозь него смотреть, будто он из стекла?

Ссориться с Фредерикой не хочется. И не только потому, что она староста девчонок и авторитет у них — да и у многих парней — имеет немалый. Хотя кхазадке, как и всем здесь, девятнадцать, я то и дело ловлю себя на том, что мысленно называю ее теткой. Есть в ней что-то взрослое, основательное.

— Фредерика, ну подумай сама, — говорю я самым рассудительным тоном. — Если поступки не будут вызывать последствий — где мы все окажемся?

Кхазадка прищуривается. Глаза у нее маленькие, но цепкие.

— Ой, не надо мне тут про последствия, — отмахивается она. — Особенно про последствия тех поступков, которые лично тебя ущемили, да, Егор? А насчет «где мы все окажемся»… Ты все время занят своими ужасно важными строгановскими делами, а что под самым носом у тебя творится — не видишь в упор.

Да, самое время сменить тему. Кхазадка не дура, чтоб эскалировать конфликт.

— Ты о чем? Чего я не вижу в упор?

— Я о «Мосте» этом морготовом, — Фредерика понижает голос, хотя вокруг никого, кроме нас. — Вернее, о тех, кто в него впутался.

— Но ведь это все уже в прошлом? Организаторов повязали, дело закрыто…

Фредерика смотрит на меня как на несмышленого ребенка.

— «Это все», Егорушка, только начинается! Ты понимаешь, что все, кто на эти ритуалы ходил, теперь замазаны в магии крови? А то, что арестовали тех двух деятелей — это еще ни о чем, ну!

— Так этот опричный поручик — он что, под наших ребят копает?

— Опричник тот, — Фредерика машет рукой, — он так, для мебели больше. Для отчетности. Тюрьма — не самое страшное, что может случиться разумным. Мы, между прочим, уже в тюрьме, и ничего — рыбку ловим, слава Илюватару.

— А что тогда страшного происходит?

Она оглядывается по сторонам, хотя вокруг по-прежнему ни души.

— Послушай, мне тоже никто не рассказывает прямым текстом. Но я кое-что вижу своими глазами, и слышу то, что не мне говорится… Похоже, что записи всего этого шабаша — они остались. Там всюду камеры стояли. Только не казенные, а частные. И остались эти записи… у Гнедичей. — Она делает паузу, дает мне переварить. — Кажется, Гнедичи чего-то от ребят теперь требуют. Большего не знаю. Знала бы — сразу сказала бы. У самой душа не на месте.

Фредерику кто-то зовет от костра — кажется, Таня-Ваня. Кхазадка вздыхает, закатывает глаза, но идет. А я бездумно смотрю на пару удочек, оставшихся невостребованными. Пройдусь-ка вдоль берега, проветрю голову…

А я-то, дурак, радовался, что ситуация с «Мостом» разрешилась так просто, будто бы без последствий — вон даже выезд на рыбалку не отменили. А у нас и здесь проблемы наслаиваются одна на другую, и в Нижнем мире неладно…

Останавливаюсь, смотрю на воду. В темной глубине мелькает что-то серебристое. Сосны на том берегу стоят ровно, как солдаты. Где-то над лесом кукует кукушка. Пахнет тиной, нагретой хвоей и — от костра — ухой.

Издалека доносятся голоса — ребята друг друга подначивают, переругиваются, шутят. Всплеск и восторженный гул — кажется, кто-то все-таки вытащил крупную рыбу. Гомон, смех. Жизнь.

А я, похоже, совершил классическую ошибку начинающего стратега — недооценил противника. Безобидный раздолбай Коля меня постоянно сбивал с толку, но ведь он — просто говорящая голова и, при необходимости, разменная карта. А мозговой центр — Олимпиада Евграфовна… Но ее я тоже не воспринимал всерьез. Сложно, блин, видеть в пожилой даме опасного врага. Даже старец еще может быть грозным, а бабуля в нашей культуре — что-то плюшевое, безобидное, ну максимум — капризное и склочное…

Вот я и не просчитал ее действия, и в итоге она опережает меня на ход. Ладно, работу над ошибками потом проведу, сейчас надо спланировать ответные шаги.

Тишина вокруг странно меняется. Не сразу понимаю — кукушка замолкла. И голоса ребят вдруг стихли, будто их отрезало. Только вода все так же плещется у ног.

Дергаюсь. Слишком поздно!

Заклинание паралича обрушивается сверху — и мир схлопывается в точку. Река, сосны, небо — все смазывается в серую муть. Пытаюсь развернуться, но тело уже не слушается. Собираю эфир… его нет, вылил все в ритуале обмена. Ноги подкашиваются, и я валюсь лицом вниз, на отмель. Холодная вода лижет щеку.

Последнее, что успеваю заметить краем глаза — чьи-то ноги в ботинках. Наши ботинки, казенные, на мне самом точно такие же!

Провал.

Мне восемнадцать, мы у Коляна на даче, и вчера я впервые в жизни надербанился до поросячьего визга. Что же мы пили? У нас были баклаги с пивом, портвейн с тонкими нотками ацетона, коктейли из водки с приторным персиковым соком или теплой колой, на выбор. И настойка «Рябина на коньяке». Нет ничего более беспомощного, безответственного и испорченного, чем «Рябина на коньяке». Я знал, что рано или поздно мы перейдем и на эту дрянь.

Господи, зачем?..

Язык огромный, сухой, едва ворочается во рту. Пить хочется до боли, до спазмов — но встать не могу. Даже голову повернуть — целое дело. С отвращением открываю глаза — мир вертится тошнотворной каруселью. Тело пронзает рвотный позыв, но я пуст, как брошенная на солнце банановая кожура.

Кто-то подносит к моим губам кружку, и я самозабвенно пью. Вода сладкая и солоноватая одновременно. Странное дело, сколько бы я ни пил, жажда не угасает, только чуть притупляется. Но в целом становится немного легче. Я со стоном приподнимаюсь в постели.

Соображаю, что дача Коляна осталась в другом мире. Я в до боли родном медблоке Тарской колонии — многие приключения уже приводили меня сюда. К обеим рукам тянутся трубки капельниц, по ним стекает красное. Рядом сидит Немцов, который забирает у меня кружку:

— Пока хватит, а то стошнит еще.

— Ч-что… что случилось, Макар Ильич? Я ранен?

— Не совсем. Тебя привезли с рыбалки в бессознательном состоянии. Было эфирное воздействие, но не травматичное. Зато ты потерял много крови.

— В смысле — потерял кровь? Из-за чего? Что… случилось?

Шевелюсь и прислушиваюсь к себе — руки-ноги целы, ни в каком конкретном месте не болит. Просто слабость невыносимая. Тугие бинты на запястьях. И снова хочется пить.

— Ты не ранен, Егор. Просто обескровлен. Потерял литра полтора-два, примерно три стандартные донорские дозы. Кто-то вскрыл тебе вены на обеих руках, а потом заклеил кровоостанавливающим пластырем. Пластырь стандартный, здесь в медблоке его полно, и в любой аптеке продается, даже в земской. Но предназначен именно для ранений с сильной кровопотерей, такой никто не будет носить в кармане на случай мозоли или царапины. Напавшие не имели цели причинить тебе необратимый вред, наоборот, подготовились к оказанию первой помощи.