Император Пограничья 23 (СИ) - Токсик Саша - Страница 9

Кирилл осторожно опустил голову отца на пол. Встал, пошатнувшись, и опёрся здоровой рукой о стену. Его лицо было серым от боли и усталости, мокрые волосы прилипли ко лбу.

— Он начал говорить, — произнёс Кирилл, глядя на тело. — Хотел назвать имя. И в этот момент его лицо… Оно носило выражение не боли, а удивления. Он не знал. Не знал, что в его голове сидит нечто подобное. Не ожидал, не готовился. Его просто выключили изнутри, как ломают артефакт, когда он попадает в чужие руки.

Я кивнул. Это совпадало с тем, что я увидел. Потёмкин до последней секунды не подозревал, что его собственный разум является главной угрозой. Его использовали, а потом выбросили, и выражение удивления на мёртвом лице стоило больше любых показаний. Князь Смоленский, человек, построивший карьеру на контроле и информации, умер, не зная самого важного о себе.

Пока молодой Потёмкин переваривал услышанное, я оценивал его. Парень пробился через отцовскую охрану, не убив никого из караульных. Дрался с Магистром третьей ступени, будучи Мастером первой, и продержался достаточно долго, даже если его оппонент играл в поддавки. Восстал против собственного отца не ради власти, не ради наследства, а потому что совесть перевесила кровь. Редкое качество.

— Я найду этого человека, — произнёс я, глядя Кириллу в глаза.

После паузы я добавил добавил:

— Мне жаль, что всё закончилось так. Я пришёл арестовать вашего отца, а не убивать. Запомните то, что видели сегодня. Придёт день, когда это понадобится нам обоим.

Кирилл смотрел на меня несколько секунд, потом перевёл взгляд на тело отца на полу. И коротко кивнул. Между нами не возникло ни дружбы, ни союза. Лишь понимание: общая цель, которую не нужно было проговаривать вслух.

Федот появился в дверях с автоматом на изготовку, за его спиной маячили остальные бойцы.

— Тело нужно сохранить для экспертизы, — приказал я, повернувшись к командиру гвардии. — Кабинет опечатать. Все документы, записи и магофон изъять и упаковать.

Федот кивнул и начал отдавать распоряжения по амулету связи. Гвардейцы входили в кабинет, осматриваясь, обходя обломки мебели.

Я услышал шаги в коридоре. Лёгкие, неторопливые шаги, от которых Кирилл повернул голову к двери и замер.

В проёме стояла женщина. Лет пятьдесят, может чуть старше, с прямой спиной и ухоженными руками, сложенными на животе. Тёмное домашнее платье, волосы убраны в узел на затылке. Лицо ровное, спокойное, как у человека, который давно ко всему готов. Княгиня Потёмкина обвела взглядом разгромленный кабинет: опрокинутые шкафы, догорающий портрет, осколки, бойцов в чужой форме и тело мужа на полу. Её глаза задержались на Кирилле, на его сломанной руке и окровавленном лице. Потом на мне. Потом снова на муже.

Она вошла в кабинет, обогнув обломок стола, подошла к телу и опустилась на колени. Провела ладонью по лицу Потёмкина, закрывая ему глаза. Движение привычное и аккуратное, как у человека, который много лет поправлял мужу воротник перед выходом на приём.

Потом встала, отряхнула подол платья и посмотрела на сына.

— Тебе нужен врач, сынок, — произнесла она ровным голосом, кивнув на его руку. — Пойдём.

Больше княгиня не сказала ничего. Она развернулась и вышла из кабинета теми же ровными, неторопливыми шагами, какими вошла. Кирилл смотрел ей вслед, и на его лице я прочитал то, что знал и без подсказок: эта женщина знала о муже достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. И достаточно, чтобы не удивиться тому, что лежало сейчас у её ног.

Тюфякин приехал через два дня после смерти Потёмкина.

Мажордом доложил о госте, когда я заканчивал утренний доклад с Коршуновым по защищённой линии. Князь Суздальский прибыл с минимальной свитой, почти оскорбительно маленькой для правящего князя. Я велел подать нам чай и пригласить ко мне в кабинет.

Яков Никонорович вошёл, втянув голову в плечи, как проситель в приёмную грозного чиновника. Я поднялся из-за стола, протянул руку. Ладонь князя оказалась влажной и горячей. На лбу блестели капли пота, хотя в кабинете было прохладно, благодаря искусному небольшому артефакту, регулирующему температуру. Апрель в этом году выдался весьма жаркий.

Рыхлое лицо с водянистыми глазами выглядело серым, словно мой гость не высыпался несколько ночей подряд. Редкие волосы, зачёсанные набок, открывали залысину больше, чем их обладатель хотел бы показать.

Передо мной стоял совсем не тот человек, который когда-то предлагал мне свою дочь в невесты с улыбкой торговца, выставившего на прилавок лучший товар. Тот Тюфякин балансировал и лавировал, как уж. Этот нервничал так откровенно, что скрывать это уже не пытался. Пухлые пальцы перебирали пуговицы на жилете, глаза перебегали с моего лица на карту за спиной и обратно.

— Присаживайтесь, Яков Никонорович, — я указал на кресло. — Чем обязан?

Он сел, промокнул лоб платком и сразу заговорил, пропустив все полагающиеся любезности о здоровье, семье и погоде.

— Прохор Игнатьевич, прежде всего я приехал выразить вам свою благодарность. Лично!

Тюфякин вцепился пальцами в подлокотники кресла и заговорил торопливо, захлёбываясь словами. Смысл его речи сводился к тому, что если бы не моя армия, Суздаль лежал бы в руинах, а три тысячи его жителей пополнили бы армию Бездушных.

— Я смотрел Деловой час, — голос князя дрогнул, и он снова промокнул лоб. — Когда Суворин назвал имя Потёмкина, когда описал схему с искусственным Гоном, я сначала не поверил. Не мог поверить, что князь способен натравить Бездушных на мирных людей ради… ради чего? Ради политической выгоды?

Собеседник покачал головой, и его одутловатое лицо исказилось чем-то средним между отвращением и страхом.

— Вы знаете, что произошло с моими деревнями, вы же сами там были. Мне нечего добавить к тому, что и так известно всему Содружеству. Скажу одно: у меня в городе до сих пор живут триста с лишним беженцев, которым некуда возвращаться, и каждый из них помнит, кто виноват. Зато теперь люди, погибшие на моей земле, могут спать спокойно, зная, что преступник наказан. Вы заставили Потёмкина ответить за его грехи, и за это я вам искренне благодарен.

Я кивнул, принимая слова без показного великодушия. Потёмкин был мёртв, это правда, но наказан?.. Очень вряд ли. Потёмкин был лишь одним из заговорщиков. Тот, кто снабдил его инструментами и запустил весь эту адский механизм, всё ещё оставался в тени. Я доберусь до него. Это лишь вопрос времени.

Савва принёс чай. Я подождал, пока он расставит чашки и выйдет, затем посмотрел на Тюфякина, чуть приподняв бровь.

— Бастионы слишком часто ведут себя так, словно они неприкасаемые, — продолжил князь Суздальский, обхватив блюдце обеими руками, — а остальные княжества — их прислуга. Потёмкин годами строил из себя мудрого государя, а на деле… — собеседник осёкся и сделал глоток. Поморщился, обжёгся. Вернул чашку на блюдце с лёгким дребезжанием, выдавшим дрожь в пальцах.

Я ждал. Благодарность была вступлением, и мы оба это понимали. Князь Суздальский не проделал путь от своего дворца ради того, чтобы сказать «спасибо».

— Я не дипломат, Прохор Игнатьевич, — Тюфякин откинулся в кресле и посмотрел мне в глаза впервые за весь разговор. — Никогда им не был. Мне престол достался фактически случайно, после смерти брата, и много лет я делал вид, что справляюсь. Вы предложили мне выход, а я потратил это время на то, чтобы найти альтернативу.

Он криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Той ночью я понял то, что вы мне говорили ещё год назад: Суздаль не может защитить себя сам. Полторы сотни стражников со старыми винтовками, стены, которые не ремонтировались бог знает сколько лет. Это не армия и не оборона, это видимость. Пшик! В следующий раз всё может кончиться хуже, а следующий раз непременно будет, потому что вокруг нас лежит Пограничье, и оно никуда не делось.

Он замолчал, собираясь с духом. Я видел, как двигается кадык на его толстой шее, как пальцы впиваются в подлокотники. Яков Никонорович боялся, и страх этот был не передо мной, а перед словами, которые он собирался произнести. Словами, которые отменяли десятки поколений суздальской независимости.