Император Пограничья 23 (СИ) - Токсик Саша - Страница 4

Кто-то дрался. Прямо сейчас, в кабинете Потёмкина.

— Блокируйте все выходы, — приказал я Федоту. — Никто не покидает здание. Я внутрь.

Командир гвардии кивнул и начал отдавать распоряжения по амулету связи, расставляя тройки у дверей, окон и подвальных выходов. Я пошёл к лестнице.

Широкая парадная лестница с дубовыми перилами вела наверх, и следы разрушений начались уже на первом пролёте. Ковровая дорожка была сбита в сторону, обнажив тёмный паркет с глубокими царапинами. На площадке между этажами лежал охранник, обездвиженный, с характерными ожогами на форменной куртке. Живой, но в глубоком беспамятстве. Я наклонился и осмотрел повреждения. Точечный удар молнией в область солнечного сплетения, ровно той мощности, чтобы вырубить, но не убить. Рядом, у стены, второй охранник в таком же состоянии. Его руки были обожжены, словно он пытался заблокировать разряд артефактным щитом, но заклинание пробило защиту. На стене осталось обугленное пятно в форме звезды.

Я остановился и прочитал картину боя, как читают следы на снегу. Нападавший владел стихией молнии. Ранг примерно Мастер, судя по остаточному фону и силе воздействия. Бил точно, экономно, расходуя минимум энергии на каждого противника. Ни одного трупа на пути, только обездвиженные. Каждый удар был рассчитан так, чтобы вырубить, а не покалечить. Такая избирательность меня озадачила. Наёмник убил бы, не задумываясь. Диверсант обошёл бы охрану, а не прокладывал себе путь через неё. Тот, кто поднимался по этой лестнице, не прятался и не убивал, а шёл напролом, к конкретной цели, методично выводя из строя каждого, кто вставал на пути. Возможно, действовал на эмоциях…

На втором этаже разрушения стали серьёзнее. Разбитые перила на галерее, выбитая створка двойной двери, оплавленные светильники на стенах. Хрустальная люстра на потолке погасла, по её раме пробежал остаточный разряд, и кристаллы слабо позвякивали, раскачиваясь от ударной волны. Из-за двери кабинета в конце коридора доносился грохот, перемежаемый голосами. Два голоса, мужских, на повышенных тонах.

Я остановился у двери. Магическое восприятие показало двух одарённых внутри, обоих с активными щитами, оба в движении. Один фонил знакомой тяжёлой аурой Магистра третьей ступени. Второй горел ярко, нервно, рвано, характерной аурой Мастера первой ступени.

Дверь была закрыта, но не заперта, поэтому я спокойно толкнул створку и шагнул на порог.

Кабинет Потёмкина представлял собой жалкое зрелище. Массивный стол из морёного дуба был расколот пополам: обе части разъехались, засыпав пол осколками дерева и бумагами. Настольная лампа с зелёным абажуром валялась в углу, мерцая остатками света сквозь прожжённую ткань. Книжные шкафы вдоль стен опрокинулись, и корешки дорогих переплётов выглядывали из-под обломков, присыпанные гипсовой крошкой. Портреты предков висели криво, один горел, причём горел ровным голубоватым пламенем, выдававшим магическое происхождение огня. На полу блестели осколки разбитого графина и тёмное пятно разлившегося коньяка.

Я увидел обоих.

С одной стороны, у развороченного камина, стоял сам Илларион Фаддеевич. Выглядел он не так, как на официальных фотографиях в Эфирнете. Домашний халат тёмно-бордового шёлка был наброшен поверх белой рубашки, а сам халат успел обгореть по левому рукаву. Аккуратная бородка растрепалась. Мужчина средних лет с вдумчивым взглядом, каким он предстал на моей свадьбе, сейчас выглядел жёстче и старше. В правой руке он держал артефактный жезл, и я почувствовал, как от жезла расходились волны концентрированной энергии. Движения Князя Смоленского были экономными, отточенными. Щиты он ставил заранее, не дожидаясь атаки, контратаковал точно, в промежутках между ударами противника.

С другой стороны кабинета, у разбитого окна, замер молодой человек лет двадцати с небольшим. Высокий, худощавый, с тёмными волосами, мокрыми от пота и прилипшими ко лбу. Потёмкинские черты я увидел сразу: тот же прямой нос, тот же разворот скул, те же тёмные глаза, только не вдумчивые, как у отца, а горящие яростью. На лице молодого человека запеклась кровь из рассечённой брови, а левая рука висела вдоль тела, согнутая в локте под неестественным углом. Вывих или перелом. Правой рукой, сжимающей жезл, он швырял вспышки молний, белые, слепящие, с характерным хрустким треском электрического разряда. Между молниями он бил водой, тугими потоками, сбивавшими с полок оставшиеся книги и вдавливавшими мебельные обломки в стены. Две стихии. Редкость для одарённого. Парень тратил резерв быстрее, чем следовало: каждый удар был слишком мощным, слишком эмоциональным, лишённым расчёта. Он уже проигрывал. Дыхание срывалось, ноги подгибались, а аура мерцала на границе истощения. Молодой человек не отступал.

— Хватит! — голос Потёмкина прорезал грохот. — Ты же себя убьёшь, прекрати!

Молодой человек вместо ответа метнул очередную молнию, и Потёмкин принял её на щит, который загудел от напряжения. Князь качнулся назад на полшага, но выстоял.

— Ты знал! — выкрикнул молодой человек, и голос его сорвался. — Знал, что они погибнут! Деревни, люди, дети! А ты сидел в этом кресле и утверждал сценарии!

— Ты рассуждаешь, как ребёнок, — князь отклонил молнию жезлом, и разряд угодил в потолочную балку. Балка треснула и просела, осыпав обоих штукатуркой. — Я управляю Бастионом, а не воскресной школой. Иногда приходится делать выбор между плохим и худшим!

Я оценил картину за секунду.

Потёмкин мог бы закончить этот бой в любой момент. Разница в ранг между Магистром и Мастером обеспечивала подавляющее превосходство. Князь располагал десятком способов обездвижить противника мгновенно. Он ничего этого не делал. Бил вполсилы, уходил от атак, ставил щиты, отклонял молнии в стороны. Обездвиживающие заклинания, которые он бросал, были рассчитаны на то, чтобы утомить, а не искалечить. Каждый раз, когда молодой человек пошатывался, Потёмкин делал паузу, словно давая ему возможность отступить добровольно.

Сын.

Я понял это мгновенно, без единого объяснения. Ни в одном досье Коршунова не упоминался наследник Потёмкина, что само по себе было информацией: князь намеренно держал сына вне публичного пространства, оберегая от тех игр, которые вёл сам. Сходство говорило за себя. Возраст, черты лица, стихия молнии, унаследованная от кого-то из материнской линии. И главное: Потёмкин, человек, способный организовать искусственный Гон и отправить тысячи тварей на мирный город ради политической выгоды, не мог заставить себя ударить в полную силу стоящего перед ним мальчишку.

Молодой человек пошатнулся. Колени подогнулись, он опёрся здоровой рукой о подоконник и замер, тяжело дыша. Аура погасла почти полностью. Резерв пуст.

Потёмкин опустил жезл.

— Всё? — спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Усталость и что-то похожее на боль. — Закончил? Можем мы теперь поговорить?

Молодой человек поднял голову, и его глаза, злые, мокрые от слёз и крови, уставились на отца.

— Мне не о чем с тобой говорить, — прохрипел он.

Я прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Двое Потёмкиных повернулись ко мне одновременно.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — сказал я. — Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.

Кирилл Потёмкин сидел в кресле у окна, закинув одну ногу на подлокотник, и смотрел Деловой час без звука. Он мог предугадать каждое слово ещё до того, как Марина Сорокина его произнесла. Маговизор в его комнате был новейшей модели, плоский, с идеальной цветопередачей, встроенный в стену напротив книжных полок. На полках стояли учебники по электрокинетике вперемешку с художественной литературой, запрещёнными памфлетами Вольского кружка, подшивкой номеров самодельной газеты «Голоса равных» и двумя томами «Полной истории крестьянских бунтов», которые он купил через подставной аккаунт в Эфирнете. Всё это хранилось у него открыто, потому что отец давно перестал заходить в его комнаты, а прислуга читать не умела.