Император Пограничья 23 (СИ) - Токсик Саша - Страница 32

— Что случилось?

— Мы понимаем, Ваша Светлость, — сказал Воскобойников, — куда дует ветер. Пристально следим за деревнями, что вы отобрали для пилотного проекта. Вот только, если довести реформу до логического конца, через два года кормить наши княжества будет нечем.

Я откинулся в кресле и несколько секунд разглядывал обоих.

Боярин Воскобойников Мирон Никонович, координатор Земледельческого приказа, бывший казанский помещик, двадцать лет экспериментировавший с агрономией и добивавшийся урожайности на треть выше, чем у соседей. Человек, продавший всё и поставивший на меня, потому что поверил в мои обещания.

Боярин Морозов Никита Дмитриевич, криомант ранга Магистра, костромской боярин, двадцать лет управлявший тремя сёлами и речной пристанью. Продал свои земли, вложил капитал в мои облигации и перевёз сюда семью.

Оба работали в Земледельческом приказе. И оба пришли ко мне с предупреждением, а не с жалобой.

Я указал на кресла повторно, потому что Морозов по-прежнему стоял.

— Садитесь, Никита Дмитриевич. Разговор будет длинным.

Тот вздохнул, присаживаясь, и положил на колени увесистую кожаную папку. Воскобойников достал из внутреннего кармана блокнот, потрёпанный и исписанный мелким почерком.

— Прежде чем мы перейдём к сути, — произнёс я, — расскажите, что вы сделали за этот год. Оба. Коротко, по существу.

Заявление было серьёзным, и я не собирался отмахиваться от людей, которые доказали свою компетентность делом. Однако, прежде чем выслушивать предупреждения о будущем, я хотел понять, как обстоят дела с настоящим. Больше года назад я поставил обоим конкретную задачу — масштабировать агротехнологии Угрюма на всё княжество. Если человек приходит говорить, что мой план ведёт к катастрофе, я для начала хочу знать, справился ли он с тем, что ему уже поручено.

Воскобойников раскрыл блокнот и привычным жестом пригладил редеющие волосы.

— Начал с инвентаризации, Ваша Светлость. Мы с людьми объехали всё Владимирское княжество и составили полную картину: сколько пахотной земли, какие почвы, какие культуры сеют и чем пашут. Разбили территорию на агроклиматические зоны, нанесли всё на карты. Скажу честно — цифры отрезвляющие. В одном уезде чернозём, в соседнем суглинок, а обрабатывают оба совершенно одинаково, потому что никто ни разу за десятилетия не задумался, что подход должен отличаться.

Боярин откашлялся, перелистнул страницу блокнота и продолжил:

— После инвентаризации организовал пилотные площадки под Владимиром. Доставили туда первые партии артефактных плугов Арсеньева и алхимических концентратов Зарецкого для обработки семян. Два урожая уже собраны и задокументированы. Результаты такие: на тестовых участках урожайность выросла на сорок-пятьдесят процентов по сравнению с контрольными, где крестьяне продолжают работать по старинке. Все данные я передал Ягужинской в Информационный приказ — полагаю, ей будет с чем работать. Цифры достаточно убедительные, чтобы не нуждаться в приукрашивании.

Я удовлетворённо кивнул. Такие данные пригодятся, чтобы продвинуть реформы в сельском хозяйстве.

— Главное узкое место, — Воскобойников нахмурился и побарабанил пальцами по подлокотнику, — это производство. Артефактные плуги, жатки и сеялки Арсеньева — штучная работа мастерских Угрюма и Владимира. Максим Андреевич и его ребята физически не успевают растиражировать их на сотни хозяйств. Нужны либо дополнительные мастера-артефакторы, либо упрощённые модели для серийного выпуска. Здесь, полагаю, может помочь производственная база нового Бастиона в Гавриловом Посаде.

— Может, — подтвердил я. — Обсудим это подробнее после. Продолжайте.

— Наладил поставки алхимических концентратов в десяток деревень. Запустил программу Реликтового улучшения почв на нескольких сотнях гектаров вокруг Владимира. Результаты впечатляющие, однако масштабирование опять же упирается в дефицит готовой алхимии. Зарецкий варит быстрее, чем раньше, но спрос растёт ещё быстрее. И здесь тоже выручит Бастион, если алхимическое крыло выйдет на полную мощность.

Мирон чуть понизил голос и качнул головой:

— С эликсирами выносливости для работников в страду пока сложнее. Крестьяне, Ваша Светлость, массово отказываются их принимать. Видят в этом дьявольское зелье, чёрную ворожбу, угрозу для души и тела. Один староста мне прямо сказал: «Лучше помру от усталости, чем выпью бесовское варево, а потом дети с хвостами родятся». Я начал возить упрямцев на показательные площадки, где наши работники пьют эликсир прямо при них и потом шесть часов пашут за троих. Помогает, но медленно.

— Терпение, — сказал я. — Суеверие столетиями росло, за месяц не выкорчуешь.

— Понимаю. Параллельно нанял по своему казанскому опыту десяток агрономов из Европы и Содружества. Сформировал группу разъездных специалистов, которые объезжают деревни и учат крестьян базовым приёмам: севооборот, правильная глубина заделки семян, чередование культур. Это даёт прирост урожайности без всякой магии, просто за счёт знаний, которых у мужиков отродясь не было. Ну и выстроил несколько казённых элеваторов вокруг Владимира для хранения зерна.

Я мысленно отметил, что эти же элеваторы пригодятся для сбора продналога, когда реформа выйдет на следующий этап. Воскобойников об этом не знал, но выстроил именно то, что нужно.

Боярин замолчал, давая понять, что закончил. Я перевёл взгляд на Морозова.

— Никита Дмитриевич, ваша очередь.

Криомант заговорил без предисловий, сцепив пальцы на колене.

— Лично объехал больше восьмидесяти деревень во Владимирском княжестве. Составил подробную карту: где какая земля, кто из помещиков реально ведёт хозяйство, а кто просто стрижёт ренту и проматывает её в столице. Где есть мельницы, склады, переработка, а где голое поле и бурьян.

Морозов потёр подбородок, и я заметил, как на мгновение его зелёные глаза потемнели.

— Разброс, Ваша Светлость, чудовищный. В одном уезде помещик держит толкового агронома на зарплате, закупает удобрения, построил зернохранилище и собственную мельницу, использует многополье. Урожайность такая, что мне в Костроме и не снилась. В соседнем средневековье — чуть ли не подсечно-огневое земледелие. Земля истощена до камня, крестьяне сеют тем же способом, что и их прадеды. Разница в урожайности между этими хозяйствами, что очевидно, в разы.

Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть.

— Главная проблема, — продолжил он, — знания. Информация между деревнями не распространяется. Крестьянин из деревни Малые Пичуги не знает, что в тридцати вёрстах крестьянин из Большого Днища собирает вдвое больше с той же земли, потому что чередует рожь с клевером. Помещики, которые этим занимаются, являются живыми носителями агрокультуры, но их опыт замкнут внутри их хозяйств.

Боярин раскрыл свою папку и вытащил несколько листов с аккуратными таблицами.

— Я сформировал при Земледельческом приказе группу из десятка толковых управляющих. Бывшие помещичьи, оставшиеся без работы после конфискаций у коррупционеров. Люди с опытом, знающие и землю, и крестьян. Пока используем их на показательных дворах и при объездах, но они способны на большее. Также организовал на базе нескольких крупных помещичьих хозяйств показательные дворы — приглашаю крестьян из окрестных деревень, показываю разницу между правильным и неправильным хозяйствованием. Скептиков хватает, но те, кто приехал и посмотрел своими глазами, уезжают задумчивыми.

Боярин перевернул лист и продолжил:

— Веду реестр помещичьей инфраструктуры и…

— Зачем? — перебил его я, хотя уже начинал понимать.

Собеседник посмотрел мне в глаза.

— Затем, Ваша Светлость, что именно это привело нас сюда. Позвольте Мирон Никонович изложит суть.

Я кивнул.

— К делу.

Морозов достал из папки ещё несколько листов и разложил их на краю моего стола, развернув ко мне. Воскобойников придвинулся ближе, чтобы видеть цифры.