Император Пограничья 23 (СИ) - Токсик Саша - Страница 30

Третий, бывший театральный режиссёр из Ярославля, оказался обаятельным болтуном, который полчаса рассказывал мне о силе драматургии и влиянии на умы, а когда я попросил его сформулировать три ключевых послания для крестьянской аудитории, надолго замолчал, после чего предложил «поставить пьесу о величии русского духа» и тут же озвучил бюджет в сто тысяч рублей.

Четвёртым, пятым и шестым кандидатами я заниматься не стал, потому что на собеседование пришла женщина, которую никто не приглашал.

Савва Михайлович доложил, что в приёмной ожидает некая боярыня Ягужинская, настаивающая на встрече. Фамилия показалась знакомой. Я пригласил её войти.

В кабинет вошла высокая худая женщина лет тридцати пяти с преждевременной сединой в тёмных вьющихся волосах и лицом, на котором красота боролась с усталостью и проигрывала. Полные губы, глубокие морщины вокруг глаз, резко очерченные скулы с родинкой на щеке. Спину она держала так прямо, словно её привязали к доске, и я понял, что это не гордость, а привычка не показывать слабость людям, которые научили её, чем заканчивается слабость.

— Боярыня Ягужинская Аглая Геннадьевна, — представилась она, не дожидаясь, пока я предложу сесть. — Вы, Ваша Светлость, ищете человека, который выстроит вам информационную машину. Я пришла объяснить, почему этим человеком должна быть я.

Прямолинейность была хорошим началом. Я указал на стул.

— Ягужинская… — повторил я, пробуя фамилию на вкус. — Откуда я вас знаю?

Она села, положив на колени тонкую кожаную папку.

— Скорее всего, вы знаете моего покойного мужа — Павла Ягужинского, советника рязанского князя Долгорукова. О нём, увы, многие слышали…

И тогда я вспомнил. Суворин рассказывал мне эту историю ещё при первой нашей встрече, когда пытался произвести впечатление и демонстрировал масштаб своего влияния. Вспоминал он её с ленивой небрежностью человека, показывающего коллекцию охотничьих трофеев. Мелкий дворянин, взлетевший при рязанском дворе, отказавший Потёмкину в сотрудничестве. Через полгода после отказа во всех газетах одновременно появились обвинения в растрате, измене и содомии. Синхронно, словно по команде невидимого дирижёра. Два месяца травли, и Павел застрелился.

Я посмотрел на женщину, сидевшую передо мной уже другим взглядом. Лицо без тени заискивания или нервозности. Так держатся люди, которых жизнь уже ударила настолько сильно, что бояться очередного удара они разучились.

— Вы знаете, кто уничтожил вашего мужа, — произнёс я утвердительно.

Ягужинская не моргнула.

— Знаю поимённо. Каждого журналиста, редактора и посредника.

В её голосе не было дрожи, надрыва или затаённой мольбы. Он оставался уверенным и ровным.

— Десять лет, — продолжила она, — я собирала эту информацию. Параллельно с тем, как строила коммуникационное агентство в Нижнем Новгороде, растила двоих детей и зарабатывала на жизнь.

— Агентство? — переспросил я, откидываясь в кресле.

Собеседница кивнула без тени рисовки.

— «Ягужинская и партнёры». Начинала с трёх человек и купеческих гильдий, которые больше никто не хотел обслуживать. Сейчас двадцать семь сотрудников, в портфеле два банка, несколько боярских родов, торговых домов и промышленники Поволжья. Рекламные кампании, формирование репутации, работа с прессой. Я научилась продавать не товар, а историю о товаре, не человека, а образ человека. И поняла, что между рекламой купеческой мануфактуры и государственной пропагандой разница только в бюджете.

Я мысленно отметил: женщина, оставшаяся без средств и связей, с фамилией, которую в приличном обществе произносили вполголоса, за шесть лет выстроила бизнес, способный конкурировать с агентствами, имевшими покровителей в княжеских канцеляриях. Это говорило о ней больше, чем любое резюме.

— У меня есть полная карта медийной сети Суворина, — продолжила Ягужинская тем же ровным тоном. — Имена, методы, расценки, цепочки финансирования. Знаю, какие журналисты продажны, а какие просто трусливы. Знаю, сколько стоит заказная статья в «Содружестве-24» и через сколько рук проходило указание Потёмкина, прежде чем превратиться в передовицу провинциальной газеты.

— И зачем вы собирали эту информацию?..

— Потому что я не могла остановиться, — ответила Аглая, и пальцы её левой руки на мгновение сжались, стиснув край кожаной папки. Короткое, едва заметное движение, которое она тут же пресекла. — Каждый вечер, когда дети засыпали, я раскладывала документы и восстанавливала цепочки: кто давал заказ, кто писал тексты, кто распространял, через какие каналы, в какой последовательности. Суворин был орудием. Все нити вели в Смоленск, к Потёмкину. Он решил уничтожить Пашу, и Суворин исполнил волю хозяина, как послушная собачонка.

Боярыня замолчала на секунду. Подбородок чуть приподнялся.

— Впрочем, собачонка породистая. Хорошо причёсанная, с бордо в миске.

Я не сразу понял, что это была шутка. Лишь уголки её рта дрогнули. Настолько коротко, что я не был уверен, видел ли это вообще.

— Я следила за вашим восхождением с самого начала, Ваша Светлость. Сначала из любопытства, потом с профессиональным интересом. А когда Потёмкин потерял репутацию, а затем и погиб, стало ясно, чья это заслуга. Любопытство сменилось расчётом. Человек, который свалил Потёмкина, стоит моего внимания. Потом я заметила другое: тон публикаций «Содружества-24» о вас изменился из агрессивного в нейтральный, а затем в благожелательный. Для того, кто десять лет изучал машину Суворина, вывод был очевиден: каким-то образом вы посадили «уважаемого» Александра Сергеевича на поводок. Потёмкин мёртв, его цепной пёс сменил хозяина. Я подумала: пора перестать собирать вырезки и начать использовать то, что я собрала.

Она замолчала, и в этой тишине я уловил то, что она не произнесла. Ярость, спрессованная десятилетием самоконтроля, стянутая в тугой узел под безупречной осанкой и ровным голосом.

Я откинулся в кресле и несколько секунд молча разглядывал женщину напротив. Всё выверено, каждое слово подобрано заранее. Профессионал, который пришёл продавать себя, и продавать она умеет. Только одна деталь не вписывалась в образ: когда она говорила о Суворине, её голос на миг наполнился ядовитой ненавистью. Её безусловно радовало, что враг стал чьим-то слугой. Однако её сжигало изнутри то, что он сохранил всё: положение, деньги, образ жизни. Человек, уничтоживший её мужа, не понёс наказания. Он просто сменил хозяина.

Словно уловив мои мысли, собеседница продолжила:

— Я не прошу у вас его голову, Ваша Светлость. Раз вы взяли его под контроль, значит, он нужен вам живым. Я лишь прошу место, с помощью которого смогу сделать так, чтобы то, через что прошла моя семья, больше не повторилось ни с кем.

Фраза была гладкой, отрепетированной. Наверняка подбирала слова, пока ехала сюда. Я не знал, что именно стояло за той секундой слабостью: горе, злость, усталость или всё сразу.

— Мой муж верил, что правда защитит сама себя, — произнесла Аглая деловито. — Он ошибался. Правде нужна армия. Я смогу её сформировать.

Услышав это, я задался вопросом, ответа на который у меня пока не было. Ягужинская построит информационную систему для моего княжества или выстроит личное оружие против тех, кто уничтожил её семью? Одно вполне могло сочетаться с другим, и в этом заключалась как её ценность, так и опасность.

Следующие сорок минут мы говорили о деле. Ягужинская формулировала мысли так, как ни один из предыдущих кандидатов: точно, кратко и с профессиональным жаргоном, который выдавал не теоретика, а практика.

Я начал описывать задачу по продвижению земельной реформы, упомянув необходимость убедить крестьян в искренности намерений власти и одновременно смягчить сопротивление дворянства, снизив градус напряжённости до приемлемого уровня.

— То есть вы хотите сказать, что целевая аудитория у вас двойная, — перебила Ягужинская без тени смущения, — и послание для каждой диаметрально противоположно. Крестьянам: «Свобода настоящая, не бойтесь». Дворянам: «Вы не теряете, а приобретаете». Один и тот же указ, два разных заголовка.