Генеральный – перевоплощение (СИ) - Коруд Ал - Страница 38

Всю жизнь Молотов твердо следовал генеральным курсом партии, который определял Сталин. Не отклоняясь ни влево, ни вправо. Как тяжелый крейсер в кильватере линкора, он шел сквозь узкий проход в минном поле большой политики, а в критические моменты выполняя самую тяжелую и неблагодарную работу. Вячеслав Молотов не был военным и в военных делах разбирался слабо, зато мог быть отличным мотиватором. Единственный раз он был послан на фронт в октябре 1941 года после катастрофы Западного фронта под Вязьмой, когда путь немцам на Москву был открыт. В жесткой форме с применением ненормативной лексики он объяснил Жукову, а затем и Коневу, что если враг захватит Москву, то они оба будут расстреляны.

Но вскоре начнется охлаждение отношений со стареющим вождем. Честно — по мне через пару лет необходимо начать ограничивать власть Сталина, пока он в своем маразме не натворил делов. Или договориться с ним о коллективном правлении. И тут как ни, кстати, пригодится его верный товарищ. Ага, я пришел не зря. Молотов прогуливается по аллее, пользуясь на редкость теплыми деньками уходящего лета. У него есть небольшая дача в Жуковке, но он туда уезжает на выходные.

— Вячеслав Михайлович, можно вас на пару слов.

Глаза были выразительней слов. Удивление, смятение, немного страха и угрюмая решительность. Ха, а он смелый и упертый человек!

— Вот кого не ожидал тут увидеть.

— Да иду вот мимо и неожиданно замечаю знакомое лицо.

— Неожиданно?

Молотов оглядывается, обнаруживает моих «церберов», чуть далее вытянулась уже его негласная охрана. Но знака им не дали. Я незаметно жестом указываю своим отойти подальше. Они все вместе удаляются. Не особо верю в чье-либо покушение. Серьёзные люди их тщательно готовят, не рассчитывая на случайности. Поэтому Абакумов смело шлялся по Москве. Кто об этом знал? Только доверенные лица. И уж точно не диверсанты. Те скорее полезут атаковать дачу или на маршруте движения устроят засаду. Странно? Но так и есть.

Молотов уже совершенно совладал с собой и с мрачной интонацией интересуется:

— Чем могу быть полезен?

— Пройдемся, Вячеслав Михайлович. Нам же в ближайшее время вместе работать. Это же вы Председатель КИ.

Молотов многозначительно хмыкает:

— Тогда могли бы и встретиться на работе. Мой телефон знаете. Иосиф Виссарионович мне дал указания. И я не против нашей совместной работы на пользу родине.

— Это хорошо, но нам и неформально следует чаще общаться. Не так ли?

Вот сейчас взгляд твердый, точно «Кувалда Сталина»!

— Не вижу острой необходимости таким образом решать рабочие вопросы.

— А у меня как раз к вам не совсем рабочий вопрос. Дело касается вашей жены.

Вкратце знакомлю Молотова с возможным развитием событий и советую отправить жену на это время куда подальше. На отдых в Крым, да и самому туда свинтить, чтобы в столице не отсвечивать. Я не я и хата не моя. Лицо недавнего второго человека в стране мрачнеет. И внезапно он откровенен.

— Зачем вам это, Виктор Семенович? Только говорите в открытую, пожалуйста.

— Ну что ж, тогда буду с вами толковать без обиняков. Времена впереди непростые. Сами знаете, почему. И потому предвижу массу всего нехорошего, в том числе и раздоры в партии, — вот сейчас смотрю ему в глаза. — Не мне вас учить, сами видели, к чему такие дрязги приводят. Мне кажется, что хватит нам крови.

— Э… а… кровенно.

Усмехаюсь.

— Имеете в виду, что не ожидали услышать такое от кровавого сатрапа.

А вот тут я малость переиграл. Глаза Молотова холодеют.

— Держите себя в руках, молодой человек.

— Извините, если что не так, Вячеслав Михайлович. Но по роду службы я разного повидал. И мое твердое убеждение таково: если мы строим иное будущее, то и нам самим неплохо было бы перестроиться.

Снова удивил. Но бывший нарком уже собран, встречает мои откровения достаточно холодно. Подозревает провокацию.

— Я вас услышал. Заезжайте ко мне по делу.

Так и расстались. Но он не дурак, сведения принял. Посмотрим, как играть дальше будет. К Хозяину точно не побежит.

Уже перед сном рядом с Тоней внезапно на память пришли прочитанные в будущем воспоминания, например, полковника МГБ И. А. Чернова:

'Вот как раз на следствии и на суде Абакумов был вынужден показать, кто он, и что из себя представляет. Ведь он не дал показаний против себя и не оговорил ни себя, ни других лиц. Да, письма в ЦК писал, думал, что там еще люди остались… Но ни в каких бредовых обвинениях типа иностранного шпионажа так себя виновным и не признал. Этим он и отличался от многочисленных говнюков в генеральских и даже маршальских погонах, которые, увидев кулак с пивную кружку, признавались в чем угодно… В том числе давали показания не в пользу Абакумова. А он многим воякам успел после войны хвосты прищемить… За то и поплатился. Думаю, что расклад тут был нехитрый — военные в результате заговора устранили Берию, в обмен на это был устранен Абакумов.

Он лично хлопотал за каждого перевербованного и хорошо проявившего себя в работе на СМЕРШ бывшего вражеского агента. Вплоть до личных ходатайств перед Верховным.

Об этом говорится в нескольких недавно вышедших книгах по радиоиграм. Кроме того, фигуру эту отчасти характеризует заглазное прозвище «Витя-фокстротист». Любил человек жизнь во всех ее проявлениях.

Абакумову было сделано предложение, от которого он не смог отказаться. Поставил на то, что случилось только в марте 1953. И поторопившись, проиграл. Молчал не выдав. Не верив, что стал не нужен, говорил, идя в 1954-«я ещё сообщу ЦК! » Что…? А всё могло повернуться по-другому. И Сталин мог дожить до 88.

Что писал начальник секретариата о тюрьме:

Крепко наседали они на меня, требуя разоблачить заговор Абакумова, а потом круто сменили тактику:- решили сперва меня замарать с головы до ног, чтобы не на что было надеяться. Признавайся, говорят, что составлял фальсифицированные письма «авиаторов» к Вождю народов! Я — ни в какую, не было этого и все, хоть режьте на куски. Тогда они устроили очную ставку с Броверманом, который пробубнил, будто это моя работа. «Что ты плетешь? — в сердцах крикнул я Броверману. — Счеты со мной сводишь за старое? Разве я виноват, что тебя понизили?»

Броверман молчит, глаза отводит, а меня трясет. «Давно тебя бьют? — спрашиваю у него. "Третий месяц», — выдавил он из себя. «Вы чего творите? — обращаюсь я к следователям. — Дубинками заставляете нас оговаривать друг дружку⁈». А им — хоть бы что, составили протокол и моих слов туда не вписали.

Откуда мне было знать, что Рюмину недоставало для заговора евреев в генеральских и полковничьих погонах, а на безрыбье и рак рыба: я-то русский, зато жена у меня еврейка! Сколько-то дней я держался, а потом… Был у них отработанный садистский прием — перевернут тебя на спину, снимут брюки, раздвинут ноги и давай хлестать сыромятной плетью. Боль невыразимая, особенно если бьют с оттяжкой. После такой пытки я графин воды выпивал, жажда была — все внутри полыхало. Тут подпишешь даже то, что придушил собственную маму годика за три до своего же рождения…

На суде Броверман изобличал всех, в особенности меня, а Абакумов держался с большим достоинством. Про других не скажу, не помню, не до того мне было — ждал, как все обернется. А когда Руденко потребовал для меня двадцать пять лет тюремного заключения — вот тут я и понял, с какими благодетелями имею дело. В последнем слове я отрицал вину перед советской властью, и дали мне пятнадцать лет, но не тюрьмы, а лагерей. Броверман хватанул четвертак, а остальные — расстрел. У Абакумова, помню, ни одна жилка в лице не дрогнула, будто не про него речь.

Засыпая, обещаю себе, что так просто им не дамся. Кровавыми соплями утрутся.