Генеральный – перевоплощение (СИ) - Коруд Ал - Страница 31

Лева погиб во втором бою. К его орудию прорывались танки и закатали всех в грунт. Аркадий наблюдал смерть расчета со своей позиции, но ничего сделать не мог. Не хватало разворота. Окапывались, как всегда, в спешке. Почему-то у них никогда не было времени на подготовку. Еще одна гнусная смерть под гусеницами. Или Лёва умер от пули из пулемета? Смерть товарищей, с которыми он еще недавно учился и делил маленькие радости, потрясла молодого лейтенанта до глубины души. Затем сердце очерствело, смертей рядом было много. После первого ранения он жутко боялся возвращаться в строй. Казалось, что он погибнет в первом же столкновении. Но пронесло.

Его дивизион стоял в тихом месте. Досталось тем, кто воевал южнее, на Курском выступе. Вот там у противотанкистов не оставалось никаких шансов против панцердивизион. Ради победы кто-то должен был умереть. И кто-то наверху просто ставил черточку или рисовал стрелки, а десятки тысяч людей шли на смерть. Затем Белоруссия, Польша. Ранение около Варшавы. Довольно глупое. Но восстанавливался он долго. В этот раз с угрюмой решимостью выздороветь и добить врага. А там, как карты лягут. Слишком много он видел воочию сломанных судеб. И верил в свою. Потому упорно делал упражнения, разрабатывая руку. Вот и сейчас пальцы действовали ловко, разминая сигарету. Нет, не для того он прошел этот ужас, чтобы плыть по течению. Все, выбросил окурок и неспешно двинулся к метро. Его ждут ребята. Такие же опаленные войной вчерашние школьники. Кроме школы и войны, у них ничего в жизни и не было.

В тот месяц — жаркий июль сорок первого года, когда их всех, едва сдавших экзамены за девятый и десятый классы, через райком комсомола призвали на рытье окопов под Смоленском, он не мог на секунду предположить, что сама судьба окажет ему величайшее предпочтение — из всего класса она оставит его в живых. Наверное, это было неточно: кто-то числился в живых из его одноклассников, но где они? В плену? В других городах? Во всяком случае Москве он не нашел их. Но не все оборвалось с теми золотыми днями детства, потому что в первые дни своего возвращения он зашел в райком комсомола за какой-то справкой для поступления, и тут узнал, что несколько одноклассниц оставались в Москве, работая в госпиталях, затем поступили в институты. Да так до них еще не добрался.

Да и стоило ли ворошить прошлое? Он совсем другой человек, да и они наверняка изменились. Там в Китае ему несколько раз встречались' люди из прошлого'. И Аркадий с удивлением узнавал, что им не о чем говорить. О смерти и боях вспоминать не очень хочется, а больше нет «сцепок». Они появляются вне службы. Наверное, поэтому он сейчас так зацепился за компанию Лба. Странную и явно нежелающую ладить с законом. Зато с собственной жизнью, что зачастую шла вразрез с официальной. Он выжил и достоин жить дальше! Жизнь пока идет по принципу: пропадай моя телега, все четыре колеса!

— Как дела, Аркаша?

— На ходу. В вертикальном положении!

— Ого, ну и словечки у вас были!

— Я же служил некоторое время в разведке.

Мишка Косой оглянулся и залыбился.

— Раньше не рассказывал. За что сослали?

— Морду одному хмырю набил. Кинул нас против танков прямо на поле. А там осень и глина. Мы даже не дошли до места. Расстреляли по пути. Друг последний там погиб, из училища.

— Сволочь! — коротко прокомментировал Лоб. Сегодня на его лохмам рисовалась летняя шапочка. — Судили?

— Командир дивизиона решил, что одному драчуну лучше быть в разведке. Там мне на плече отметину и оставили.

— У нас тоже такие были, — Гриша по привычке цыкнул между зубами. — Одного на нож свои же поставили.

— Сурово!

— Полк у нас интересный получился. Часть комендатских, часть конвойных. А у тех нравы, сами знаешь.

Гриша Аркадия иногда крепко удивлял. Как в недавней драке около пивной. Как он ловко раскидал мелкоту пацанскую. Ухари даже ножи не успели достать. Голиков так не мог, он бил крепко и в самые болезненные точки. Научился этому в разведке. Служили у них во взводе урки. Хорошие были разведчики. Правда, всегда приходили с трофеями: Парабеллумы, Вальтеры, офицерские кортики, часы. На что начальство закрывало глаза. Потери в разведвзводе были жуткими. Туда шли самые отпетые и отмороженные. Или такие штрафники, как он. Только в госпитале он осознал, что его на самом деле послали на смерть. Старшим офицерам не нравились те, кто бросал им вызов. На войне же существовала куча способов, как отомстить. Война поднимала наверх самое мерзкое, взбалтывая вместе чистые порывы и человеческий мусор. Примиряла их лишь смерть.

Александр, отхлебывая вино из стакана, разместился на диване, немного в стороне от общей толкучки. Он был несколько оглушен пестрым хаосом голосов, наглого смеха, криками о чем-то горячо спорящих мужчин, звуками замученного патефона, то хрипевшего джазом, то изнывающего в любовной истоме. Аркадий ни с кем не знакомился, не вмешивался в разговоры, наблюдая за танцующими. Изредка он ловил на себе беглые взгляды, вопросительно-острые, готовые к враждебности, легковерные, расположенные к знакомству, равнодушные, беспричинно заносчивые, нетрезвые. Свежая компания занимала его, рассеивала тот флер безразличия, что навалился в последние недели. Он ожидал от приезда в родной город большего.

Косой, пригласив его, едко прокомментировал:

— Делай что хочешь, пей вино и смотри на этот московский зоопарк, кое-что увидишь интересное.

Утром Мишка позвонил по телефону и с иронией в голосе полюбопытствовал занят ли он, что такое богема. Аркадий ответил, что в курсе. И сейчас сидит в квартире известного художника, где собрались студенты, прочая тыловая шантрапа, но были и свои ребята. Даже те, с которыми он еще не знаком. Вокруг стола, придвинутого к стене, шумела толпа гостей — здесь стоя пили, закусывали, вероятно, рассказывали анекдоты и хохотали парни в гимнастерках и молодые люди в пиджачках. Аркадий увидел среди незнакомых лиц парней из окружения Лба, с которыми познакомился в забегаловке и дрался со шпаной. Лоб в обороте поощрительно подмигнул. Мол, чувствуй себя, как в гостях.

Голиков еще раз глянул на танцующих и подошел к «своим». Как-то странно было сидеть наособицу. Хотя одиноким он себя не ощущал. Скорее наблюдателем со стороны. Лоб закинул в себя водку и крякнул:

— Крепка советская власть! Как давануло!

— Хорош лить, как бензобак! — лукаво заметил Гриша и глянул своими темными глазами на Аркадия. — Ты чего с вином играешь? Рвани водочки: ошпарит — и уши топором!

— Каждому — свое, — с ухмылкой ответил Голиков. Он уже начал привыкать к вечно ёрническим подколкам Гриши. Мишка Косой подкатил к ним навеселе.

— Не видишь — для дамы себя бережет. Да, Аркаша?

— Почему бы и нет? — Аркадий повернулся и нахальными глазами прошелся по публике. Девушек здесь было с избытком. Вон как в его сторону стреляет глазками особа с золотистыми локонами. Сам белесый блондин, он всегда тяготел к златовласкам или откровенно рыжим девицам. Они своей яркостью оттеняли его общую блеклость. Разве что только глаза молодого человека поражали нездешней синевой.

— Что за общество собирается у Чащина, не могу понять. Вам что-нибудь это говорит, Ниночка? Какой-то абсурд! — раздался за спиной резковатый и пренебрежительный голос. — Эстет, известный художник приглашает к себе странных субъектов, каких-то солдат, как будто тут казарма, где позволено материться и пить водку из горла.

Аркадий немедля обернулся, гложимый досужим любопытством. Его в последнее время интересовали различные послевоенные типажи. Он уже внутренне смирился с тем, что придется существовать в новом, незнакомом доселе мире. Довоенный испарился, как утренний туман. И в душе совсем не осталось ни злости, ни ностальгии. Хотя последняя, может быть, когда-нибудь вернется. Но сначала до этих дней невеселых требуется дожить. Молодой человек в светлом пиджаке, гладко причесанный на косой пробор, с припухлыми женскими ручками и надменно-красивым лицом разговаривал с невысокой и уютно полноватой в некоторых местах девушкой.