Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 25

Здесь то же самое. Другой мир, другие звери, та же логика. Зверь — товар. Зверь — функция. Зверь — расходный материал.

Я проглотил гнев медленно, как глотают «Горечь», давя в себе рвотный рефлекс. Гнев сейчас — роскошь. Гнев — это бараки, яма, или хуже. Слушать, соображать и не торопиться.

То, что они предлагают. Один дракон в неделю. Целый, послушный, без следов ломки. Это значит — мне дадут доступ к зверям и дадут время. Мне дадут возможность работать так, как я умею, а это в любом случае лучше, чем кнут в чужих руках. Каждый зверь, которого я проведу через свои методы, — это один зверь, которого не сломают. Один. Потом второй. Потом третий. А дальше видно будет. Может быть, найдётся способ уйти отсюда, и уйти с ними.

— Понял, — сказал я. Посмотрел на старшего имперца, на молодого, на Грохота. — Я постараюсь.

Грохот смотрел на меня долго и внимательно, серый глаз неподвижен. Потом кивнул серьёзно, без улыбки.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Сухой, короткий звук, отскочивший от каменных стен.

Боковая дверь открылась. Девушки вошли. Те же три, в тех же серых платьях, с теми же опущенными глазами. Встали у порога.

— Ну а теперь, — сказал Грохот, и голос его стал шире и мягче, как у человека, который переходит от дела к досугу, — как положено достойному хозяину. Мой дар вам. От меня лично.

Ещё щелчок.

Девушки двинулись. Каждая к своему. Одна к молодому имперцу, который откинулся на табурете и смотрел на неё с той же ленивой оценкой, что и раньше. Другая к старшему, который поднялся, коротко поправил плащ. К Каменному никто не подошел, будто бы так и было нужно. Третья шла ко мне.

Та самая: карие глаза, светлые брови, белое лицо. Худые ключицы под серой тканью платья. Она подошла и протянула руку. Тонкая, с выступающими костяшками, пальцы чуть согнуты, ладонь вверх.

Смотрел на её руку. Потом на лицо. Глаза опущены, ресницы подрагивают. Губы сжаты в ровную линию. Всё тело напряжено той неподвижностью, которая говорит одно: она сделает всё, что от неё потребуют, потому что научена, что альтернатива хуже.

Я посмотрел на Грохота — тот уже не смотрел на нас. Допивал бадягу, запрокинув голову, кружка закрыла лицо. Опустил, поставил на стол, потянулся к плошке с мясом. Жевал. Глаза на еде.

Девушка взяла меня за руку и сжала пальцы. Жест маленький, почти незаметный и значил он одно: «пошли».

Она потянула меня за руку.

Пальцы тонкие, сухие, хватка уверенная. Шла впереди, спина прямая, платье шуршало. Коридор за залой Грохота уходил вглубь скалы, и факелы здесь горели реже, через пятнадцать шагов вместо десяти, и тени между ними лежали плотнее.

Впереди шли двое. Молодой имперец и его девушка, та, что расставляла плошки с мясом. Он шёл развалисто, руки в карманах плаща, и что-то ей говорил, негромко, я не разбирал слов. Старший имперец двигался за ними, его девушка чуть позади, на полшага, как тень.

По обе стороны коридора через равные промежутки стояли двери. Тяжёлые, дубовые, одинаковые, с железными скобами вместо ручек. Молодой имперец остановился у первой, его девушка открыла дверь, и они вошли. Изнутри мелькнул рыжий свет факела и что-то мягкое на полу, потом дверь закрылась. Старший прошёл дальше, ко второй двери, кивнул своей спутнице, и та потянула скобу.

Мы шли.

Девушка остановилась у третьей двери. Левая рука на скобе, правая всё ещё держит мою. Потянула железо на себя, дверь отошла тяжело, с низким скрипом петель, и она посмотрела на меня. Коротко, снизу вверх, карие глаза на белом лице. Посмотрела и отступила в сторону.

Я вошёл.

Комната оказалась больше, чем ожидал. После бараков, после Ямы, после каморки Молчуна любое пространство, в котором можно вытянуть руки и не упереться в стены, казалось просторным. Здесь было именно так. Четыре на пять шагов, потолок высокий, и факелы горели в трёх железных держателях, вбитых в стены, давая ровный тёплый свет, от которого камень стен казался почти рыжим.

На полу лежала шкура. Большая, тёмно-бурая, с густым ворсом, занимала почти всю комнату от стены до стены. Я наступил на неё и ступня утонула в мягком, как в мох. После каменных полов, от которых ноги деревенели за час, это было странное ощущение. У дальней стены стояло ложе, широкое, каменное основание, а на нём навалены шкуры и тряпьё, что-то вроде подушек и одеял. Ещё один факел горел над изголовьем, и от него по стене ползли мягкие тени.

Я остановился посередине комнаты. Шкура пружинила под ногами. Тёплый воздух, тёплый свет. После всего, через что прошёл за последние дни, это место ощущалось так, будто открыл не ту дверь.

Девушка вошла следом. Закрыла дверь, тихо, придержав, чтобы не хлопнула. Обошла меня слева, в двух шагах, и встала напротив. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены, голова чуть опущена. Стояла и ждала.

Тишина. Факелы потрескивали. Откуда-то снизу, из-под камня, шёл еле уловимый гул, то ли ветер в трещинах, то ли вода в глубине скалы.

Девушка подняла глаза. Посмотрела мне в лицо, секунду, другую. Потом шагнула вперёд и потянулась к моей рубахе. Пальцы ухватили подол, потянули вверх, привычным, отработанным движением.

Ткань пошла, и вместе с ней поднялся запах. Мой запах. Пот, старый и свежий, Яма, арена, кровь, страх, лихорадка, всё, что впиталось в эту серую тряпку за дни и ночи, поднялось разом, густое и кислое. Я почувствовал, как запах ударил в собственный нос, и на секунду стало стыдно. Тело пахло так, будто его забыли в загоне на неделю.

Девушка стянула рубаху через голову. Сложила аккуратно, положила на край ложа. Повернулась обратно.

— Купэль стоит, — сказала она.

Голос тихий, низковатый для такого лица. Говор мягкий, певучий, с проглоченными окончаниями и длинными гласными. Выговор такой я слышал впервые.

— Тоби мыться надоть.

Я стоял посреди комнаты, голый по пояс, и соображал.

Всё происходило слишком быстро. Час назад я сидел на арене рядом с каменным дрейком, а теперь стою на мягкой шкуре, в тёплой комнате, в доме Главы Клана, куда червей, наверное, не звали ни разу за всю историю этого места. Меня накормили мясом дракона, напоили крепким пойлом, пообещали условия и работу, и вот теперь девушка. Зачем. Я ведь уже согласился. Сказал «постараюсь», кивнул, принял условия. Сделка состоялась за столом, при свидетелях, при имперцах. Что это добавляет. Привязку? Благодарность? Или проверку — посмотреть, как я поведу себя с тем, что мне дали?

Тело шестнадцатилетнего парня отреагировало раньше, чем голова. Она стояла близко, в двух шагах, и от неё пахло чем-то травяным, слабым, чистым на фоне моей собственной вони. Красивая. Худая, бледная, с этими прозрачными бровями и тёмными волосами, и линия шеи уходила в ворот серого платья, и тело заметило это всё разом.

Я не импотент и не монах. Тридцать восемь лет в прошлой жизни, два серьёзных романа, оба развалились по одной причине, и причина не в том, что я не хотел. Хотел. Просто —

Девушка опустилась на колени. Плавно и привычно, как наверное делала это много раз. Пальцы легли на пояс моих штанов и потянули вниз.

— Подожди.

Руки двинулись сами. Перехватил её запястья, мягко, не сжимая. Она замерла. Пальцы на моём поясе застыли, голова поднялась, и карие глаза нашли мои. В них мелькнуло что-то быстрое и тут же спряталось.

Она выпрямилась. Встала, руки вдоль тела, смотрела прямо и ждала. Лицо ровное, ни тени выражения, только лёгкое напряжение в углах рта.

Я выдохнул. Провёл ладонью по лицу, по щетине больше похожей на пух.

— Послушай. Ты красивая. Это… видно. И помыться мне точно не помешает, я сам чувствую, что от меня несёт, как из загона.

Она стояла. Глаза на мне неподвижные.

— Давай сделаем проще. Мы побудем здесь. В комнате. Я помоюсь, посижу, отдохну. Ты тоже отдохнёшь. А если кто спросит, скажешь, что всё прошло хорошо. Гость доволен. Всё как надо. Ведь от тебя именно этого ждут, так?