Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 16

Выше. Второй ярус. Кожаные куртки, серьги-крюки, кольца. Псари и Кнутодержатели. Тут молчали почти все. Хромой Витт, которого я знал лишь по рассказам местных — привалился к ограждению, стеклянный глаз поблёскивал в свете факелов, а живой щурился, и губы беззвучно шевелились, будто он разговаривал сам с собой. Гарь — чёрные кудри, ожог на щеке. Стоял, привалившись плечом к столбу, и на лице у него было выражение, которое я видел однажды, когда Палыч показал мне видеозапись леопарда, который впервые после года реабилитации позволил человеку сесть рядом. Палыч тогда сказал: «Ну вот, Серёга.» И больше ничего. Гарь молчал и смотрел.

Верхний ярус. Отдельные сиденья, шире и выше остальных. Пепельник сидел неподвижно, спина прямая, руки на коленях. Лицо спокойное, ни одна мышца не дёрнулась. Красные глаза смотрели вниз, на меня, на дрейка, на камень между лапами зверя. Он будто оценивал партию в игре, которую сам же расставил. Или не сам.

Рядом с ним, слева, массивная фигура. Я не видел его раньше, но по тому, как сидели рядом остальные, чуть отодвинувшись, чуть ниже, по тому, как Пепельник время от времени едва заметно склонял голову в его сторону, я понял, что это Грохот, глава Клана. Огромный, ссутулившийся, бритая голова в шрамах, левая половина лица стянута ожоговым рубцом. Один водянисто-серый глаз. На запястье что-то блестело железное.

Грохот склонился к Пепельнику. Губы шевельнулись. Слов я не разобрал, далеко, но Пепельник коротко кивнул.

Ещё левее. Другие люди, другая одежда совсем. Тёмные плащи с подкладкой, хорошая кожа, чистая. Трое. Один молодой, с гладким лицом и короткой бородкой, второй постарше, с залысинами, третий в капюшоне, только подбородок торчал. Имперцы. Те самые закупщики с Небесного Трона, ради которых всё это и устроили.

Грохот повернулся к ним и сказал что-то. Тот, что с бородкой, наклонился вперёд, глядя на арену с выражением, которое я бы назвал развлечённым любопытством. Второй щурился, вытянув шею, будто плохо видел. Третий, в капюшоне, не двигался вообще.

Я сделал ещё шаг к центру. Ещё один. До дрейка метра четыре. Три. Зверь лежал, глаза полуоткрыты, ленивые и тяжёлые. Хвост чуть подёргивался, кончик царапал камень мерно, как маятник. Горячий камень между лап, грудь ходила ровно.

Я сел на мокрый камень, в трёх метрах от зверя. Скрестил ноги, положил руки на колени. Сел, и всё. Лицом к трибунам.

Кто-то ещё кричал. «Давай! Чего расселся! Давай, зверюга, сожри его!» Голоса злые, заведённые, требующие того, за чем пришли, крови и хруста костей. Но их становилось меньше. Другие смотрели молча. Секунда, десять, тридцать.

Минута, ещё одна. Дрейк лежал. Я сидел. Ничего не происходило, и именно это заполняло арену плотнее любого рёва. Тишина расползалась от центра к стенам, от нижнего яруса к верхнему. Шёпот, шуршание, покашливание, скрип дерева под телами, но крики гасли один за другим, как факелы на ветру.

Две минуты, четыре. Зверь вздохнул. Глубокий, тяжёлый вздох, от которого бока приподнялись и опали. Переложил голову на лапах, устроился удобнее. Камень между передними лапами чуть сдвинулся, и дрейк подтянул его обратно кончиком морды. Аккуратно, как что-то ценное.

Пять минут, шесть. Становилось скучно тем, наверху. Я видел, как люди переглядываются, пожимают плечами. Зрелище не состоялось. Ни крови, ни визга, ни разорванной серой рубахи. Дрейк лежит, человек сидит. Цирк без представления.

Я смотрел на Пепельника, а тот смотрел на меня. Красные глаза, неподвижные и внимательные. Что-то в них менялось, или мне казалось на таком расстоянии, но мне казалось, что один угол его тонкого рта дрогнул.

Имперец с бородкой наклонился к Грохоту. Губы шевельнулись. Грохот слушал, один глаз на мне, потом кивнул медленно и тяжело. Поднял руку.

Гонг.

Гонг раскатился под сводами, тяжёлый и гулкий, и звук этот долго не хотел умирать. Он уходил вверх, к дымным факелам, к трибунам, к серому небу над краем арены, и затихал медленно, слой за слоем, как круги по воде.

На трибунах было почти тихо. Покашливание, шорох одежды, чьё-то сопение, но голосов не было.

Я встал. Колени разогнулись, мокрый камень отпустил ладони нехотя. Спину ломило, и в рёбрах ещё горело то место, куда дрейк ткнулся мордой. Выпрямился, покачнулся, но устоял.

За спиной лязгнуло. Скрежет засова, потом тяжёлый скрип петель. Дверь, через которую я вышел, отворялась.

Дрейк поднял голову.

Медленно, будто нехотя. Оторвал подбородок от передних лап, и жёлтые глаза с вертикальными зрачками нашли меня — смотрел ровно, без агрессии или напряжения. Просто смотрел, как смотрит зверь на того, кого уже оценил и решил не трогать.

Я кивнул ему. Коротко и спокойно.

— Спасибо.

Тихо, так, чтобы дошло до него и ни до кого больше. Слово растворилось в сыром воздухе арены, в запахе палёного гранита и минеральной кислоте драконьего дыхания.

Каменный держал голову на весу, тяжёлую, размером с бочонок, и продолжал смотреть. Жёлтый глаз, ближний ко мне, чуть сузился, зрачок дрогнул и расширился обратно. Я не знал, что это значит. Система молчала. Может быть, ничего не значит. Может быть, всё.

— Забери!

Голос сверху — резкий и чёткий, привыкший, что его слушают. Пепельник.

Я поднял голову.

Мужчина стоял у края верхнего яруса, руки на каменном ограждении, пепельные волосы свесились вдоль лица. Красные глаза смотрели вниз, на меня, и в них было что-то, чего я раньше не видел. Что-то личное.

— Забери у него то, что ты дал ему, Червь.

Грохот, рядом с ним, подался к Пепельнику. Огромная ссутулившаяся фигура, бритая голова в шрамах. Губы шевельнулись, быстро и тихо. Я не разобрал ни слова. Пепельник даже не повернулся. Смотрел на меня.

Я посмотрел на камень.

Серый, шершавый, зажатый между грудью дрейка и его передними лапами. Пар от него поднимался в холодном воздухе тонкими нитями, и дрейк лежал вокруг него, обхватив изгибом тела, как вокруг чего-то ценного. Чего-то своего.

Забрать.

Подойти к тонне живого камня, которая только что решила меня не убивать, сунуть руки между лап и вытащить предмет, который зверь определил как свою собственность. На своей территории. Каменные крайне редко пересматривают решения, так написала Система. Это работает в обе стороны. Он решил, что камень его. Он решил, что я допущен. Второе решение держится, пока я не нарушу первое.

Отнять у каменного дрейка то, что он считает своим, на его территории. Я предполагал, чем это кончится. Любой, кто хоть раз видел медведя над добычей, знал.

— Я не могу этого сделать.

Голос вышел ровный. Громче, чем я ожидал, арена подхватила и разнесла по стенам.

Гул на трибунах, негромкий ещё, но нарастающий. Кто-то одобрительно крикнул, кто-то свистнул. Им похоже нравилась идея. Забери камень и зверь тебя раздавит. Зрелище так или иначе.

Я смотрел на Пепельника.

— Если нужно, подойди и забери сам.

Без злости. Без вызова. Просто факт, произнесённый достаточно громко, чтобы услышали и на верхнем ярусе, и на нижнем. Факт, с которым можно было делать что угодно.

Пепельник не шевельнулся. Красные глаза, впалые и воспалённые, держали меня внизу. Губы чуть дрогнули. Вдоль скул прошло что-то, тень движения, будто тот стиснул зубы и тут же расслабил челюсть.

Грохот рядом с ним заговорил снова. На этот раз увидел, как двигаются его губы, быстро и жёстко. Единственный водянисто-серый глаз смотрел на Пепельника, и в повороте массивной головы, в том, как железный браслет на запястье качнулся при движении руки, было что-то, от чего Пепельник наконец отвёл взгляд на секунду -полторы.

Потом кивнул коротко и сухо. Чуть подался назад от ограждения, выпрямился, сложил руки за спиной. Лицо закрылось. Снова лёд и расчёт, снова Железная Рука Обучения, а не человек, которого что-то задело.

— Иди, Червь.

Голос Грохота — хриплый, раскатистый и низкий. Он не кричал, так как попросту не нужно было — этот голос и без этого заполнял арену, как вода заполняет яму, от дна до краёв, без усилия.