Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела - Страница 44

Он выдержал паузу, словно смакуя собственные слова и давая девушке время переварить услышанное, а затем неторопливо продолжил, поигрывая тяжелой золотой зажигалкой в пальцах.

— Разумеется, о встрече с Романом Савельевичем можешь забыть. Подойдёшь к нему ближе чем на полкилометра — я тебе сломаю ноги. Обе. Для начала, — голос его звучал предельно спокойно, будто речь шла о погоде. — Решение своё сообщи мне. Вот телефон.

Он протянул ей дорогую, тиснёную визитку, и та повисла в воздухе, холодно поблёскивая в тусклом свете дня. Алора смотрела на неё, но не протягивала руки, и в этот миг Шалохин невольно отметил про себя её упорство, ту особую смелость, которая граничит с глупостью и самоуничтожением. Секунду подержав визитку, он молча положил её на стол рядом с чашкой нетронутого кофе.

— Думай, Свиридова, думай, — ледяным тоном произнёс он, поднимаясь и небрежно бросая на стол пятитысячную купюру, точно подачку официантке. — Через неделю – проверочные мероприятия на месте, и тебе придётся очень внимательно обдумать, что именно ты там скажешь.

— А что если… — Алора не узнала свой голос, — если нет заказчиков? Если все, что я сказала – правда?

Шалохин остановился и посмотрел на нее, а потом его губы невольно дрогнули в усмешке.

— Тогда, Свиридова, тебе конец, — ответил ласково и спокойно, глядя прямо в глаза. А потом кивнул и к столику подошли два молодых парня в одинаковых костюмах.

От ужаса у девушки закружилась голова, она судорожно стала озираться по сторонам.

— Телефон давай, — приказал Шалохин.

Алора дернулась, но один из мужчин опустил тяжелую руку ей на плечо.

Ничего не оставалось делать, как протянуть телефон.

Шалохин небрежно провел пальцем по экрану.

— Какая умница – все пишешь, да? – он одним движением стер диктофонную запись, которую девушка включила украдкой. – И не говори мне после этого, что у тебя нет заказчика. Только там где ты училась, дурочка, я – преподавал.

С этими словами он положил ее телефон на стол. Тяжелая рука перестала давить на хрупкое плечо. Алора с трудом сдерживала рвущиеся наружу рыдания.

— Во сколько…. Меня оценили? — злость – единственное что у нее оставалось.

— Непомерно дорого, — брезгливо ответил Шалохин. – Роман Савельевич готов дать тебе полмиллиона. И вали на все четыре стороны, проститутка.

С этими словами он круто развернулся и в сопровождении своих людей покинул кафе, не дожидаясь сдачи. Алора так и осталась сидеть, глядя на свои трясущиеся руки.

Домой она возвращалась уже в темноте, уткнувшись лбом в холодное стекло автобуса и ощущая, как внутри всё сдавливает ледяным обручем ужаса. Гулкий скрип тормозов, редкие вспышки фонарей за окном, отражения пустых сидений — всё казалось чужим и враждебным, будто город отвернулся от неё вместе с людьми.

Лора тряслась на потрёпанном сиденье, в полупустом салоне было тихо, только мотор гудел на низких оборотах да редкие пассажиры изредка переговаривались шёпотом. Она же снова и снова прокручивала в голове разговор с Шалохиным — каждую интонацию, каждую паузу, каждую усмешку.

И стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставали рыбьи глаза и ровный, механический голос, в котором не было ничего человеческого. Голос, выносивший ей приговор. И от этого звука, от этой пустоты внутри слов её снова била мелкая дрожь.

Чудом казалось то, что она смогла после этой встречи отправить Ивана в приют и не дать отвезти ее домой, чудом было то, что она говорила с ним ровно и спокойно, точно не произошло ничего страшного, скрыв ходящие ходуном руки в карманах куртки.

К дому шла медленно, понимая, что мама будет переживать, но не понимая, как посмотрит ей в глаза. Ситуация настолько выходила из-под контроля, что срывать правду от матери уже было не просто невозможно, но и опасно.

И Лоре оставалось только молиться, чтобы с мамой все было хорошо. А еще, хорошенько продумать, как скрыть свою ложь, как…

Девушка застонала, вцепившись зубами в ткань рукава, пытаясь задавить крик, рвущийся наружу. Зачем, зачем она затеяла всю эту аферу, для чего ей понадобилось втягивать себя в бездну, из которой нет возврата? Неужели маминой любви было мало, чтобы удержать её от этой гибельной тропы?

У подъезда дома, в редком свете тусклой лампы, столпились соседи, возбуждённо обсуждая что-то между собой. Лора остановилась, оставаясь в тени разбитого фонаря, под защитой темноты, и замерла, наблюдая за собранием. Влажный ветер доносил до неё только обрывки, отдельные звуки, но не слова и не фразы.

Внезапно, в толпе мелькнуло знакомое, бледное лицо мамы, которую обступили другие соседи, что-то ей отчаянно выговаривая.

Не думая больше, Алора со всех ног побежала к подъезду, предчувствуя плохое.

При ее появлении люди примолкли, глядя на девушку встревоженными глазами.

— Лора! — Марина шагнула к дочери, одетая совсем по-домашнему: мягкие, небрежно надетые брюки, удобная футболка, волосы растрёпаны. На ногах хлюпали промокшие от дождя тапочки, в которых она, видимо, выбежала так, как была.

— Мама! — голос девушки дрогнул, когда она приблизилась. — Что случилось?

— Лори… — синие глаза Марины сверкали в свете фонаря, и в этом свете отражалось не только электричество лампы, но и слёзы. Грудь её тяжело вздымалась, губы дрожали, руки никак не могли найти себе места: то прижимались к груди, то рвались к дочери.

— Лори… родная… Что…

— Мам… — Алора протянула к ней руку, но договорить не успела.

— Твои дружки нам весь подъезд исписали, паразитка! — внезапно раздался скрипучий, ядовитый голос соседки с первого этажа — зловредной старухи, которую весь дом обходил стороной, но которая неизменно оказывалась первой там, где можно было растравить чужую рану.

— Что? — едва слышно переспросила Алора, и глаза её медленно скользнули к дверям подъезда.

На железной створке, облезлой от времени и когда-то покрашенной зелёной эмалью, красной, густой, ещё блестящей от влаги краской было выведено на всю высоту:

«Здесь живет шлюха!»

А на кирпичной стене, справа, прямо под окнами бабки:

«Сосу, не дорого, Лора» и ее номер телефона.

Новый.

У девушки подломились ноги, и мир поплыл перед глазами. Она покачнулась, но сосед с их площадки — высокий мужчина в замызганной куртке, всегда здоровающийся сухим кивком и редко участвовавший в дворовых разговорах, пахнущий бензином и тяжелой работой — успел подхватить её за локоть.

— Такие художества на всех этажах, — тихо сказал он, пряча глаза, будто боялся встретиться с её взглядом. — Лор… это слишком.

Его голос прозвучал сдержанно, но в этой сдержанности слышалось больше, чем если бы он кричал: сочувствие, растерянность, неловкая попытка помочь и одновременно бессилие перед тем, что кто-то методично и изощрённо разрушал жизнь молодой девушки.

— Так… — Марина перевела взгляд на соседей, её голос звучал твёрдо и непривычно громко. — Завтра же этого дерьма здесь не будет. Всё уберём, закрасим, а двери в подъезд поменяем на новые. Я сама этим займусь!

— А деньги снова с нас возьмут? — ядовито протянула бабка, подбоченившись и глядя на Марину с откровенным презрением. — Воспитала сучку течную, а мы ещё и плати?

— Даниэла Владимировна, — Марина резко развернулась к ней, и в её синих глазах сверкнула такая сталь, что толпа инстинктивно отпрянула. — Следи за языком. А то я не знаю, что ли, как ты свою вторую квартиру нелегально сдаёшь? Смотри, как бы я тебе пару проверок не организовала. Достала уже весь подъезд своими сплетнями и ядом!

— Я что? Я же правду говорю! — бабка захлопала глазами, но голос её дрогнул. Она заметно засуетилась, пряча дрожь за показным возмущением. — Ты спроси у своей доченьки, как еёный хахаль тут у нас вертелся! Престарелый прынц, во как! — и она захохотала скрипучим смехом, в котором больше было злобы, чем веселья.

Лора едва удержалась на ногах. Слова старухи разорвались в голове гулким эхом, как очередная метка позора, которую на неё навешивали снова и снова. Соседи переглядывались: кто-то явно наслаждался скандалом, кто-то опускал глаза, не желая вмешиваться.